Стихи последних лет

0

«БОЛЕЗНЬ»

Был отец стрелком, но не горячим,
Превзошел его я в сотни раз.
Вот опять в надежде на удачу
Караулю я звериный лаз.

Вот опять с двустволкой и блокнотом
Я на тягу вечером бегу.
Выбрала ж Поэзия с чего-то
Вашего покорного слугу.

Кстати, ведь и мой кумир – Аксаков
Страстным был охотником, скажу.
Сотни назову еще писак я,
Что питали слабости к ружью.

Извините, я без параллелей –
Скромная Поэзия моя.
А горжусь: ведь классики болели
Той же самой «хворью», что и я.

Где-то там, за лесом незнакомым,
«Ижевка» и с рифмами тетрадь…
Вон и Бог постреливает громом.
Кто ж из нас не любит пострелять?

СОЛОВЕЙ
Римме

Палатки купол был покат,
Как крыша дома,
И догорающий закат
Дышал, что домна.

Он вспыхивал и снова гас,
И взгляд мой застил.
И падал с облака бекас
В порыве страсти.

Он так азартно токовал,
Так увлеченно!
Светился озера овал,
Как жемчуг черный.

Жилища моего левей
Плыл свиязь-щеголь.
А в краснотале соловей
Тихонько щелкнул.

В кусте ветвистом у воды
При свете лунном
Он стал настраивать лады
И дергать струны.

Вначале голос был несмел
И робок очень,
Но вдруг в дуделку засвистел
Он что есть мочи.

Такой пленительный восторг
Он вдруг исторгнул,
Что содрогнулся весь простор,
Застыв в восторге.

Как вдохновенно пел солист,
Как чисто, звонко!..
Уже наклюнул почки лист
На ветке тонкой.

Уже подснежники цвели,
Гнездо грел ворон,
Теплом проснувшейся земли
Простор был полон.

Был вешним духом напоён
Вечерний воздух,
И полнолунью в унисон
Всходили звезды.

На сердце было хорошо,
Как от улыбок.
Внезапно снег густой пошел –
Тяжел и липок.

Камыш, рогоз, малинник вдруг
Запорошило.
И дуб, коряв и многорук.
Мрачнел, как Шива.

И берег снегом занесло,
И мостик шаткий.
Я, как цыпленок под крыло.
Нырнул в палатку.

И на нежданный сей пейзаж
Дивился в щелку.
А пресловутый мастер наш
Всё так же щелкал.

И, невзирая на метель,
Он бредил летом
И нервно вдруг виолончель
Менял на флейту.

То отбивал чечетку птах,
То в темпе вальса
Кружил с мелодией впотьмах,
Пе-ре-ли-вал-ся.

Ни от земли, ни от небес
Он не зависел,
Он в неуютный сыпал лес
Изящный бисер.

Палатку легкую пронзал
Ненастный вечер.
А соловей кого-то звал,
Молил о встрече.

Он соловьиху завлекал:
Из серой грудки
Такие трели извлекал,
Такие звуки!

От ласки собственной он млел
И стлался пухом,
Не меньше десяти колен
Являя слуху.

Был слышен волн тяжелый вздох
Под берегами.
Служили дупла древних ольх
Певцу органом.

Сквозняк шатался в камыше,
Стонал и ойкал.
Сменялась радость на душе
Тоскою стойкой.

По дому, городу, теплу,
Дочушке, сыну.
А ветер дерзко гнул ветлу,
Трепал осину.

Но птах всё так же рокотал
Назло пороше,
Как будто в горлышке катал
Тугой горошек.

Попасть в «десяточку» стремясь,
Густою трелью
Он так настойчиво стрелял,
Дробил капель он.

«Фью-иить!» – и нить из серебра
Свивал, картавил:
«Тьюрр-тьюрр!» – и низ, и верх он брал
Любой октавы.

То он на раны лил елей,
То сыпал соль он –
Бунтарь, разбойник-соловей,
Маэстро-соло!

Он бил в набат, он в душу лез,
Звонарь весенний,
Он чаровал, веселый бес,
Крылатый гений!

Журчал раскованно ручьем
Всю ночь бес сбоя,
Соперничая с соловьем –
С самим собою.

Был лес в туманной дымке сед.
Зевая сладко,
Уже заглядывал рассвет
В мою палатку.

Катились тучи тяжело,
Как дирижабли.
Но снег растаял, и светло
Горели капли.

Свисали каплями с ветвей,
Был блеск их весел,
Как будто ноты соловей
В кустах развесил.

От них светился берег весь –
Как в перламутре.
Лучом неярким через лес
Алело утро.

К палатке жался краснотал
И пахнул булкой.
А соловей всё стрекотал,
Всё пленькал, булькал.

Он увлекал куда-то вдаль –
За автостраду,
И были нежность и печаль
В его руладах.

Он грезил, буйствовал, робел –
Колдун, охальник!
Я тоже думал о тебе,
Покинув спальник.

И, пташке трепетной внемля,
При свете зыбком
Я видел, милая моя,
Твою улыбку.

В тот миг, любимая моя,
Под тонкой крышей
Жалел о том, что соловья
Ты не услышишь.

Ты где-то в городе спала
В своей кровати…
А тяга славною была
Тем утром, кстати.

И вальдшнеп хоркал впереди,
Беря правее…
Но я ружье не зарядил.
И не жалею.





МАРКОВ ЛЕСОК

Август. Брусника зреет.
С боровиком – грибных –
Хочется ярких зрелищ.
В Марков Лесок греби.

С той вон тропинки – влево,
Чувствую: где-то здесь.
Вот! – изо мха, из плена –
Звонкий, упругий весь.

Ишь ты, как на подушках –
Этакий падишах!
Ну, веселись, подружка,
С полем тебя, душа!

Август. Росы полуда.
Ветра шаги легки.
Ну, боровик, ну, чудо!
Дюжину бы таких!

Вроде как неудобно –
Ах, не последний чтоб –
Дай-ка, мой преподобный,
Я тебя чмокну в лоб.

Прыгай в туес мой новый,
Ты в нем желанный гость…
Ну, а глаза готовы
Мох проглядеть насквозь.


ОПТИМИСТИЧНОЕ

Скоро ветры подуют
В окна так, что держись!
Наконец-то подумать
Будет время про жизнь.

В темном небе растаяв,
Промелькнут журавли.
Значит, можно расставить
Будет точки над «і».

От казенной работы
Отдохнуть – благодать,
И утроить заботу
Чтобы камни собрать.

Чтобы зла не покинуть,
Иль обиды какой,
Перейдя на мякину
Пенсионных пайков.

Чтоб вдвоем, не иначе,
Ни ворча, ни бурча,
С умилением нянчить
Ясноглазых внучат.

Ах ты, бабушка, дай мне
На тебя поглядеть,
Мы о юности давней
Можем весело спеть.

И зимою колючей,
Неизбежной зимой,
Нам представится случай
Помечтать…
Боже мой!


ГРУСТНОЕ

Журавли рыдают, в сумрак улетая.
Где ты, моя юность, юность золотая?

За какою ширью, за какою далью,
За какой такою светлою печалью?

Жизнь тогда казалась радужной и вечной.
До чего ж глупа ты, юность, и беспечна!

До чего ж безбрежна, до чего ж легка ты,
До чего ж наивна, до чего ж крылата!

Но поникли крылья, истрепались перья,
И вспорхнуть за птицей не могу теперь я.

Вечереет рано и светает поздно,
Не плутаю больше взглядом в небе звездном.

Не внимаю больше соловьям рассветным,
Не шепчу любимой нежных слов заветных.

Словно с неба туча, налетела старость,
От волос курчавых мало что осталось.

Как в шампанском льдинки, годы быстро тают.
Где ж ты моя юность, юность золотая?


ОСЕНЬ

Облачена уже в печаль
Полоска скошенного луга
И широко раскрыта даль –
Как очи, полные испуга.

И если выйти за луга
И в даль туманную вглядеться,
Увидеть можно берега
Реки, далекой – словно детство.

Душа расплачется навзрыд
И сердце радостно заноет,
И память в нем заговорит…
Наверно, это возрастное.

Пока не стал на речке лед,
На возраст нечего коситься.
Нет, это осень, вслед идет
За мною рыжею лисицей.



ДУША
Дочери Наташе

Вдруг взбунтуется душа, встанет на дыбы,
Заболит, хоть обращайся к врачу…
Жизнь такая – всё ухабы да надолбы…
Помолиться в тихой церковке надо бы,
Надо бы затеплить свечу.

В ней, в душе, враждуют два разных полюса,
Это в ней добро воюет со злом,
Это белая и черная полосы…
Закричит моя душа, хоть без голоса,
Как на слом отправленный дом.

Что же ты, моя ровесница-грешница,
У иконы замерев не дыша,
Так усердно, так отчаянно крестишься?
Нет, от Божьего суда не отвертишься,
Поздно ты прозрела, душа.

Я тебя, моя послушница, вымолю,
Клетку распахну твою – ну, лети!
Под снегами да под грозами выбелю…
Но опомнюсь, встрепенусь: перед гибелью,
Может, я тебя отпустил?

Впрочем, ты, моя душа, – птица вольная,
Так что поспеши, душа, поспеши,
Ведь намаялся с тобою довольно я…
Станет вдруг не по себе, станет больно мне:
Как же я смогу без души?


ДУМА
Сыну Денису

Ах, как рано осина
Облетела, звеня!
Отвечаю за сына,
А не он за меня.

Он на Юг иль на Север,
Но в любой стороне –
Всё, что в сыне посеял,
Жать, конечно, и мне.

Но ведь с первого класса,
За верстою версту
Проходя, я старался
Сеять в нем доброту.

Осень, листья – как цедра,
Но, как в мае светло:
Всё, что сеял я, щедро
В сердце сына взошло.

Пусть рождаются дети,
Сыплет дождик грибной…
А за внука в ответе
Сын мой передо мной.


ЛИСТЬЯ

Летние зори остыли.
Там, где гремел соловей,
Падают в гнезда пустые
Мокрые листья с ветвей.

Вот она – горькая правда
Этих пустынных аллей…
Кружатся, будто бы рады
Грустной окраске своей.

Словно покрытые лаком,
Яркие, как мишура.
Только мне хочется плакать:
Нам расставаться пора.

Трудно прощаться, я знаю,
Горечь в душе не таи.
Дай поцелую, родная,
Зябкие пальцы твои.

Вспыхнул неон бледнолице,
Время пришло уезжать…
А за автобусом листья
Будут бежать и бежать.


СЕНТЯБРЬ

Идут дожди осенние,
Сбивая настроение
До «тридцати шести».
И нет от них спасения:
Ведь даже в воскресенье
Им велено идти.

Ленивыми лошадками
Над лесом тучи шаткие
Влачат свои горбы.
Молчат комбайны с жатками,
Забрасывают шапками
Всех жаждущих грибы.

Отборные, элитные,
Как будто бы облитые
Все шоколадом – ух!
Над газовыми плитами
И в форточки открытые
Струится терпкий дух.

И вот грибы за теплыми,
За баночными стеклами,
Расплющивают лбы.
А час назад – не столько ли? –
И вы в восторге ойкали
В осинниках рябых.

Ах, осень-одноклассница,
Тебе какая разница
Час или два назад?..
К хозяйке склянки ластятся,
И юным светом яснится
Ее сентябрьский взгляд.


ЛОДКА

Такая жизнь короткая,
Как сон мой наяву,
В котором в легкой лодке я
По озеру плыву.

Я думал: буду плыть верст сто,
Касаясь разных тем,
Но берег – оказалось, что
Он рядышком совсем.

Эх, повернул бы прямо я,
К истокам, так сказать,
Но лодка-то упрямая –
Не вырулить назад.

А жизнь – она не длинная:
Лишь скрипка февраля,
Да флейта соловьиная,
Да вьюга тополиная,
Да туба журавля.

Влечет вечеря чайная
К семейному огню,
И лодку так отчаянно
Уже я не гоню.

Я с пенсионной «ксивою»
Сижу, как нелегал…
Зачем же так ретиво я
На весла налегал?


ОБЛАКА

Над березовой рощей
Облака, облака.
Быть добрее и проще
Не выходит пока.

Только сердце оттает
От вчерашних обид,
Как опять заедают
И работа, и быт.

Снова сердце закрыто
На засовы с утра.
А ведь мы рождены-то
Для любви и добра.

Да в грехах вот увязли
Мы без веры в душе.
И теряются связи
Наши с Богом уже.

Вышел Ленин на площадь
С мятой кепкой в руках…
Над березовой рощей
Облака, облака


ПОДОСИНОВИК

На деревьях мокнет пряжа
Бесконечной паутины.
Обезлюдел лес, в нем даже
Рост волнушки прекратили.

В роще срезанных когда-то,
Всех грибов истлели корни.
Тут один по тропкам смятым
Бродит ваш слуга покорный.

Путь мне ели преграждают,
Заплетает ноги вереск,
Но упрямо я блуждаю
И в грибное счастье верю.

Знаю, что идет по следу,
Незаметный под травою,
Подосиновик последний –
Желтый, с ножкою кривою.

Он за мною на поляну
Продерется через лозы.
Он уже почти стеклянный
От октябрьского мороза.

С детства давнего запомнил:
Клюква поздняя в бидоне
И случайный – желтый-желтый –
Холодок грибной тяжелый,
Обжигающий ладони.

НЕНАСТЬЕ

Который день ненастье и дожди,
И звездочки сбиваются с орбиты…
Прости меня, любимая, прости
За все мои упреки и обиды.

О, как гнетет немая тишина
Тревожного, тяжелого молчанья! –
Когда непонимания стена
Встает меж нами долгими ночами.

Ты первой шаг бы сделала уже
Через преграды все, через заторы,
Когда бы знала, что в моей душе
Творится после каждой нашей ссоры.

Оттай, родная, солнышко встает,
Дождя слезинки в форточке лучатся,
И каждый лучик солнца подает
Уверенность на обретенье счастья.

Смотри, как ослепительно река
Покачивает радуги орнамент…
О, как хочу я, чтобы облака
Не превращались в тучи между нами.


ВЕСНА

Светилась в лужах ранняя луна,
Бекас бесился в воздухе бездонном.
С букетом перелесок шла весна
С глазами рафаэлевской мадонны.

Багряным блеском рдели небеса,
Бобер кромсал осины ствол на стружки,
Апрельский день безмолвно угасал...
И вдруг простор озвучили лягушки!

Непобедимый лягушачий хор,
Обрушившийся, как лавина с крыши,
Я слышал сотни раз, но до сих пор
Такого хора я еще не слышал.

О, как гремел он, как он ликовал,
Захлебываясь вдруг мотивом древним,
Как вдохновенно брачный ритуал
Свершали пучеглазые царевны!

Кипела и пузырилась вода
От их зеленоватого свеченья,
Как будто бы со всех лугов сюда
Сошлись хористки в этот час вечерний.

И столько было пыла в их возне,
И столько было радости и страсти!..
Был аист тоже очень рад весне
И ужину, что рядом квакал, кстати.


РАССВЕТ

Румянилось облако, из-за спины
Дышал ветерок, еще теплый – как шуба,
Но чаши берез уже были полны
Какого-то исповедального шума.

Был шум этот грустный не мрачным совсем,
Хоть осень уже расправлялась с листвою,
Кабаньи следы покидая в росе
Вдоль поля с картофельной жухлой ботвою.

Но горечи нотки угадывались
Уже в перекличке сентябрьских деревьев.
И вдруг распахнулась рассветная высь,
Восходу радушному тайны доверив.

И некий, пожалуй, что юный скворец,
Приветствуя страстно дневное светило,
Запел, засвистел, разошелся вконец,
Как будто весны для него не хватило.

И, освобождаясь от утренних рос,
Лилово светясь на откосе пологом,
Запахли нежнее настурций и роз
Созвездья цветущего чертополоха.


ПРЕДЧУВСТВИЕ
Володе Салцевичу

В трудах насущных август потонул.
Уже свезли озимые под крышу,
И поле стало голым, потому
Казался березняк стройней и выше.

Еще в нем колокольчики цвели
С пронзительно лиловыми глазами,
Жужжали деловитые шмели,
И ловко сети хищные вязали

В нем пауки, и грелась на пеньке
Змея с зигзагом на изящной ленте,
И желтый зной напоминал о лете,
Хоть был сентябрь уже невдалеке.

Брусника веселела с каждым днем,
Сквозь листья улыбалась краснощеко,
Пугая порыжевшую до срока
Траву прохладным розовым огнем.

Горячий ветер налетал с вершин
Берез, уже редеющих тревожно,
И, по стволам спустившись осторожно,
Траву сухую с шумом ворошил.

В том шуме явно чувствовался груз
Осенней грусти, хоть смеялось лето,
И солнце было жарким, как арбуз,
Раздвоенный ножом, но суть не в этом.

Суть, в общем, в том, что мысли в этот час
Растерянно перемешались с шумом,
Как будто бы одну с природой думу
Я думал, и она сближала нас.

На самом деле, как тут ни ряди,
Но этот шум и пенсионный возраст,
И птицы перелетной грустный возглас –
Всё предвещало осень впереди.


КОМАРИНСКАЯ
Ивану Березовскому

На плесе стыли отблески зари
И рыхлый пар, как облако, клубился.
Хрустели под ладонью комары,
Как на зубах незрелая клубника.

Ох, лют комар, ох, беспощаден был!
В идиллию мою ворвавшись грубо,
С налета он прямой наводкой бил
В затылок, в шею, в щеки, в лоб и в губы.

Был голоден комар – вот в чем вопрос.
И даже в кулаке моем зажатый,
Он в палец засверлить пытался нос.
Ну, до чего ж народец кровожадный!

Лицо распухшим было у меня,
Как будто бы на ринге у боксера.
А ведь, признаться вам, начало дня
Охоте предвещало быть веселой.

На плес садились юркие чирки,
Один уже болтался на удавке.
Да вот при обстоятельствах таких
Пришлось прибегнуть к комариной давке.

Я их крошил – я выхода искал,
Я веткой их хлестал остервенело.
Однако подоспевшие войска
Бросались им на помощь то и дело.

Короче говоря, их было тьма,
Они болотный воздух сотрясали.
Казалось, что вот-вот сойду с ума
От их шуршанья, ползанья, касанья.

Они, покинув дебри камыша,
Летели с необъявленной войною,
В глазах несметным роем мельтеша:
Позавтракать они спешили мною.

И миллионом ненавистных крыл
Они звенели, словно пилорама.
Я к смертной казни их приговорил,
Пожалуй, что не меньше килограмма.

Но те, которых я сразил в бою,
Иль, говоря банально, уничтожил –
Они ведь проливали кровь мою,
И присыхали крестиками к коже.

А те, которым подфартило всласть
Напиться крови, с драгоценной ношей,
Брусничинами красными светясь,
Летели с настроением хорошим.

Отяжелело падали в траву,
Что сочно зеленела возле стога,
Вздыхая с наслаждением: «Жи-и-ву!»…
И поджидали дурака другого.


ТУЧИ
Сергею Плаксе
Вот и я на больничном покое…
Николай Рубцов

За окнами грустной палаты
Весь в розовых яблоках сад –
Обветренный, мокрый, лохматый…
И ты не такой уж крылатый,
Как был четверть часа назад.

Привычно порхают сестрицы
И попу дырявят твою –
Проворные, словно синицы…
И можно, пожалуй, влюбиться
В обманчивый этот уют.

Но бодрые мысли иссякли,
Без солнца сентябрь овдовел,
И туч тяжелы дирижабли…
И вена за каплею каплю
Считает, как секундомер.

Вздыхает собрат по болезни,
Нечаянным взглядом скользя
По ножкам сестрицы прелестной…
Ах, как о здоровье полезно
Подумать в больнице, друзья!

Но штука-то, доктор, такая –
Ты сам понимаешь душой –
Что туч не развеять руками…
И к боли своей привыкаешь,
Не в силах привыкнуть к чужой.





ДАЧНОЕ
Николаю Канаплянику

У дачников – груши, у дачников – сливы,
А я на охоте: как Ленин в Разливе,
Живу в шалаше уж которые сутки.
В меню у меня взматеревшие утки,
Что вечером прут на стволы оголтело.
Осенняя утка – хорошее дело!
На плес она шлепнулась в сумерках поздних,
Дробя на осколки холодные звезды.
За выстрел такой полагается выпить.
А рядом вздыхает уставшая Припять,
Что тащит тяжелые баржи со щебнем.
Сквозь облако выткнулся месяц ущербный,
За речкою филин надрывисто стонет
И щука, жируя, стреляет в затоне.
Слезятся дрова, до конца не сгорая,
С болота струится прохлада сырая.
Клокочет шурпа в котелке, закипая.
И ночь наплывает, на звуки скупая –
Тоскливая, долгая, словно разлука.
Комар очумелый садится на руку –
Последний, озябший, совсем не кусачий…
И скоро надолго закроются дачи.

ГРИБНОЕ
На безрыбье и рак рыба
Пословица

Березняк потянут желтым лаком,
Вереск в блестках рос.
Нет в лесу грибов еще, однако –
Вот ведь в чем вопрос.

Что ни шаг – пейзаж милей и краше.
Только вот пока
Нет в корзинках загрустивших наших
Даже ни грибка.

Нож устал торчать в руке без дела
Острым клювом вниз.
Может быть, хоть ельник поседелый
Явит нам сюрприз.

И в бору прекрасные пейзажи –
Этот вон и тот.
Только нет грибов и тут, их даже
Не наплакал кот.

На тропинку вышла лишь горькуша,
Прется, как изгой.
Но пинать ее, грибник, послушай,
Не спеши ногой.

Этот гриб нахваливая лестно,
Ворон аж охрип.
Впрочем, на безгрыбье, как известно,
И горькушка – гриб.


НОЧЛЕГ
Николаю Царикевичу

Костер пылал светло и весело,
И сотнями теней огромных
Деревья берег занавесили,
И были сумерки багровы.

Был берег озера пустынного
Очерчен, словно под лекало.
И драгоценною пластиною
Вода округлая сверкала.

Чуть позже звезды невысокие
Ее осыпали, как просом.
И потешались над осокою
Тяжелые, как жемчуг, росы.

Но полночь росы приморозила –
Октябрь имел такое право.
И дуб спустился прямо к озеру,
Найти пытаясь переправу.

Он желудями, словно пульками,
Стрелял, как будто шел в атаку.
Вода при этом звонко булькала,
Не нарушая тишь однако.

Да, тишь была такою прочною,
Так души радостью пронзала,
Что вся природа непорочною
Нам этой полночью казалась.


ОТКРОВЕНИЕ

…А было – душа ликовала
В приливе цветенья и сил.
Но, Боже Всевышний, как мало
Ты время на жизнь отпустил!

Да, было – не знал я заботы,
И тешили слух соловьи.
И все же однажды расчеты
Покорно приму я твои.

Ты прав: если б были бессмертны
И люди, как Боги, – тогда
В грехах наших тяжких несметных
Погрязла б Земля навсегда.

И, жизненный путь свой итожа,
За всех попрошу я: прости,
Спасибо, о, праведный Боже,
За всё, что ты нам отпустил.


РАЗДУМЬЕ


Плывет, улетает на запад
С ботвы догорающей дым.
И осень крадется на запах
Лоснящихся солнечных дынь.

Вдоль изгороди обветшалой,
Худые, построившись в ряд,
Подсолнухи, как генералы
В парадных фуражках, стоят.

И тыквы лежат, словно нерпы,
И тлеют костры георгин.
И высоковольтка, как нервы, –
Натянута ветром тугим.

И хочется к старому другу,
Но нет его больше со мной.
И будит немую округу
Собачий надрывистый вой.

Собака и цепь, и ошейник
Готова порвать на куски.
И я, прирожденный отшельник,
Завою вот-вот от тоски.

Где в тесном, бездушном бетоне
Телевизионный мирок,
Живу, как в заросшем затоне
Подстреленный летом чирок.

Но кличет пролетная стая,
И вечер затеплил свечу,
И рана моя зарастает.
Неделька – и я полечу.

Куда? Сам не ведаю даже,
Куда этот путь мой лежит.
Одно только знаю: подальше
От подлости, хамства и лжи.


КЛЮКВА
Николаю Хитрову

По болоту, не спеша,
Шли мы с другом дальше, дальше.
Рифмой бредила душа.
Клюква была хороша,
Как молоденькая Маша,
И упруга, словно грудь
У надуманной Машутки.
Было боязно дохнуть.
Мы во мхах торили путь
И рифмованные шутки
Были мы слагать вольны,
Их друг другу отпуская.
Было столько тишины!
Были кочки зелены,
Как в Крыму волна морская.
Как солдата командир,
Поучал мой друг: – Запомни,
Сосны – наш ориентир…
Багровела на пути
И просилась нам в ладони
Клюква, бусами вися,
Из листвы, травы, иглицы
Тусклым жемчугом блестя,
Перевита леской вся,
Как ремнями кобылица.
Не отстать, прося, от баб,
Нас подстегивала гордость:
Нет, мужик и тут не слаб!
И прохлады красной горсти
Сыпал я: ведро, хотя б.
Не сулила солнца высь,
Но, плутая по болоту,
Как буренки, мы паслись,
И по-женски увлеклись
Этой нудною работой.
И, небесной гостьей в лоб
Поцелованный когда-то,
Виртуозно клюкву греб
Друг мой с истинным азартом.


ОХОТНИЧЬЕ
Сергею Купчене

Желтела луна, как на дереве спил.
Кроша золотые початки,
Всю ночь кукурузу кабан теребил…
С каким наслажденьем бы пулю влепил
Я зверю в тугую лопатку!

И, жадно выслушивая тишину,
Ловя каждый шорох мышиный,
Я взглядом ласкал в поднебесье луну,
Как юный жених молодую жену
Ласкать после свадьбы спешил бы.

Я выследил зверя, да вот не везло:
Хитёр был бродяга матерый,
И это его, несомненно, спасло…
Ночь светлой и чистой была, как стекло
Витрины, до блеска натертой.

А в полночь застряла в зените луна,
И, в легкие ткани одетый,
Простор стал прозрачным, как кубок вина.
И если очки нацепить, старина,
То можно увлечься газетой,

В которую запеленал «тормозок»,
Хоть правды в ней нет, к сожаленью,
Зато есть с прослойками сала брусок...
И, путь преграждая мне, наискосок
Ложились подвижные тени.

Я шаг свой охотничий не торопил,
Чтоб дрыхнуть в уютной кабине –
Я шел, словно зайца по снегу тропил…
Таинственно, зябко вдоль чуткой тропы
Белели березы, как бивни.

Светало, и звезды одна за другой
С небес исчезали бесследно,
И низом стелился туман пеленой,
Но я ощущал инстинктивно спиной
Свечение яркой, последней –

Пожалуй, Венеры. Казалось, над ней
Дневное светило не властно.
Лучи посылая далекие мне,
Вдруг вспыхнула ярче она и сильней
За миг перед тем, как погаснуть.

И стало на сердце тепло, хорошо,
Как будто лишь до середины
Прошел я свой жизненный путь небольшой…
А что с кабаном-то? – За стадом ушел.
Пути их неисповедимы.

Женою подаренный мне патронташ
Поскрипывал, как портупея.
И был мне по силе походный багаж –
Шесть десятилетий-то с четвертью аж!
И я не жалел о трофее.


КАЛИНА

Декабрь сходил на нет. Багряным солнцем
Был двор подсвечен с ёлкою у входа.
Над крышей дым закручивался в кольца,
На завтра предвещая непогоду.

Был Новый год, верней – предновогодний
Веселый, суетливый, шумный вечер.
И почему-то именно сегодня
Погас вдруг свет, и вспыхивали свечи.

Струя тепло, как легкое дыханье,
Они мерцали нервным бычьим оком.
Зато дрова так ярко полыхали,
Что освещали сад сквозь стекла окон,

Где, наготу свою под снегом пряча,
Стояла, сад безжизненный милуя,
Калина в гроздьях алых и горячих,
Как будто в жадных женских поцелуях.

И было сквозь стекло глядеть мне жалко,
Как гроздья, беззащитны и ранимы,
Завидовали тем, что в вате жаркой
Лежали между рамами двойными.

А утром, презирая вой метели,
Звеня, что колокольцы – без умолку,
К калине прилетели свиристели,
Как будто дети к новогодней ёлке.

На куст расселись птицы без опаски,
Хотя скрипела мерзлая калитка.
Они явились будто бы из сказки,
Из новогодней красочной открытки.

И пожалел я гроздья, что на вате
Меж рам лежали, нежась, до апреля…
Да, через час и свет включили, кстати,
И лампочки на ёлке загорелись.


ОДИНОЧЕСТВО
Павлу Владимирову

На хатке бобровой присев
Сентябрьскою темною ночью,
Услышал я гогот гусей,
Ненастьем разодранный в клочья.

Потом я к колоде прилег,
Бобрами обструганной с лета.
И, словно в золе уголек,
Светилась моя сигарета.

Хлестала о берег волна,
Камыш добела отмывая.
Была огорченья полна
Дорога гусей вековая.

Они улетали, крича,
Как мне показалось: до срока.
А в озере, будто свеча,
Мерцала звезда одиноко.

Я азбуку ночи зубрил
На хатке из прутьев и слышал,
Как спинами трутся бобры
О спину мою через крышу.

Со сказкою чувствуя связь,
Как будто на печке Емеля,
Лежал я, ввалиться боясь
В бобровое их подземелье.

Погасла свеча на воде,
А я, прислонившись к колоде,
Всё в небо пустое глядел,
Как в детстве в бездонный колодец.


ВЕРШИНА

Ветром был восход разбужен,
И морозец брался первый –
Он впаял в стекло на лужах
Завитки утиных перьев.

И береза оробела
В поредевшем желтом фетре,
Словно парус корабельный –
Вся наполненная ветром.

Ветви тонкие синхронно
Выгибались, как пружины.
И взъерошено вороны
Над березою кружили.

Балансировали рьяно,
С ветром силились бороться.
Было в их полете рваном
Что-то от канатоходцев.

Падал ветер, птиц сметая,
Их горластый хор тревожа.
Но рвалась упрямо стая
Покорить вершину всё же.

Вызывала даже зависть
Птичья дерзкая гордыня:
Вновь на штурм они бросались
Петушками молодыми.

Но каким-то нервным, шатким
Был их трепет «петушиный»…
И помахивала шапкой
Неприступная вершина.


НА ОВСАХ
Ивану Володько

Двенадцать ночи на часах.
Ползет туман – как пар из бани.
И, смачно чавкая, в овсах
Хозяйничает люд кабаний.

Стабильный ужин у свиней:
Шуршат молочные метелки.
А я сжимаю всё сильней
Дробовика приклад потертый.

Они работают, сопя.
Щетина дыбится на холках.
И начихать им на тебя
С твоей тяжелою двустволкой.

А на рассвете, чуть заря,
По знаку, посланному свыше,
Тропою тайной втихаря
Они протиснутся, как мыши.

И на болоте – вдалеке
От суетливой, шумной трассы,
В таком залягут лозняке,
Куда сам черт не продирался.

Так что, приятель дорогой,
Пора снимать свой ватник жаркий.
Бери ружье, пора домой –
За колбасою в супермаркет.


НОЧЬ
Олегу Зеневичу

Как стекловолокном,
Тугим туманным ситцем
Всю даль заволокло.
И страшно заблудиться.

А ночь, как тушь – черна.
И кажется нелепой
Во мгле звезда одна,
Мерцающая слепо.

На эту ли звезду,
На крик ли птицы вещей
Полночи я иду,
Тоской зажатый в клещи.

Не сесть, не отдохнуть,
Хоть сон смежает веки:
Угадываю путь
Чутьем звериным неким.

Случайной ветки хруст,
Свинцовый блеск канавы…
Но вот знакомый куст –
За ним и переправа.

Запруда у норы,
Поверх ее – осина.
Ну, что сказать, бобры? –
Большое вам спасибо.

Когда б не ваша гать,
Еще версты четыре
Пришлось бы мне шагать.
А ноги – словно гири.

На ощупь перелез
Канаву в темноте я.
И сразу страх исчез:
Теперь я понял, где я.

И, как с травы роса,
Свалилась с плеч тревога.
И через полчаса
Я вышел на дорогу.

Мигнул фонарь большой
Далекого поселка,
Как в стороне чужой
Свет нашего посольства.


ПОЗДНИЕ СЕЛЕЗНИ

Если охота тебе по душе,
Хватит валяться в кровати.
Селезни перелиняли уже –
Шваркают сочно в густом камыше
В ярком предзимнем наряде.

Как на гравюрах охотничьих книг:
Луч, ниспадающий косо,
Высветил в речке рассветной на миг
Крякв – изумрудные шеи у них
Выгнуты знаком вопроса.

Утка на плане переднем, за ней –
Селезень, полный покоя:
Перьев косички пестрят на спине,
Зеркальца в крыльях тугих посиней,
Чем небеса над рекою.

Сколько же выходил, выползал я
Тропок, канавок, дорожек,
Крепко сжимая цевье у ружья,
Утром ли вечером скрадывая
Селезней поздних сторожких.

От напряженья стучало в висок,
И, всё правей забирая,
После дублета на влажный песок
Селезень раненый наискосок
Падал, кудряшки теряя!


ТОСТ
Василию Теляку

Не стыковалось где-то что-то:
Все пули – мимо, Боже мой!
Короче, не было охоты,
Хоть поезжай назад домой.

Шутил наш егерь раздраженно:
«Ну, молодежь, едрена мать,
Ну, петухи, не надо жен бы
Перед охотой ублажать!»

А тот, который с карабином,
За коньяком нырнул в кабину,
Воздвиг бутылку на капот,
Достал четыре рюмки: «Вот!»

Тугую пробку лихо выбил,
Вводя охотников в соблазн:
«Найдет секач свою погибель,
Дай навести нам только глаз!»

И сразу сало появилось,
Тушенка, перец, колбаса,
Чеснок, нашлась и пара вилок.
И оживились голоса.

И каждый стал крутым, ершистым
При обстоятельствах таких.
И лайки ластились пушисто,
Хвосты свивая в крендельки.

«Давай, друзья, по третьей рюмке».
«Ну, за удачу, так сказать!»
И заблестели, словно лунки,
У Васи-егеря глаза.

Да, не ошибся всё же в главном
Тот, кто бутылочку открыл –
Загон был, в самом деле, славным:
Секач, матёр и тупорыл,

Был добыт сразу, и охота
Пошла и дальше на «ура»...
Так что, друзья, и нам с капота
Охоту начать бы пора!


ТЮЛЬПАНЫ

Совсем недавно тут снега мели.
А нынче – каждый это понимает –
В честь женщин вдруг тюльпаны зацвели,
Положено цвести которым в мае.

Конечно же, конечно же, в их честь –
В честь тех, кого нет в целом мире краше,
Боясь к восьмому Марта не успеть,
Они раскрылись на недельку раньше.

Они так ослепительно юны!
Хоть снег лежит еще непобедимо,
Они – известно – вестники весны
И символ нашей нежности к любимым.

Цветов у флоры популярней нет,
Куда до них нарциссам и мимозам!
Смотрите: даже дедушка букет
За пазуху упрятал от мороза.

У школьника в руках горит цветок –
Несет его он девочке, робея.
Торговка тащит на базар лоток
С тюльпанами, она – как коробейник.

А из лотка – в резинках все – цветы
Выглядывают трепетно, с опаской.
В них столько и любви, и доброты,
В них столько целомудрия и ласки!

О, как прекрасна их весна зимой!
Так и стоял бы, взглядом их милуя.
Купите и несите их домой,
Вручите милой с нежным поцелуем.

В квартире, в запотевшем хрустале,
Всего лишь на недельку – эка жалость! –
Они застынут в вазе на столе,
На стеклах книжной полки отражаясь.

Шелкам персидским лепестки сродни,
А посреди – изящный пестик втиснут.
Снимите с них резинки, и они,
Как звездочка сорвавшаяся, вспыхнут.

Цветы на скатерть вскоре опадут
В приливе чувств исполненного долга…
Но ты имей, любимая, ввиду:
В душе они останутся надолго.


КРОТЫ
Николаю Трухановичу

Не выдержав веса, до срока
Роняют деревья плоды.
Из ближнего леса сороки
Уже обживают сады.

Предчувствуя скорую зиму,
На даче наглеют кроты.
Охальники! – сраму не имут
Голодные их животы.

Копают тоннели на грядках,
Трудяги горняцких кровей, –
Чихали они на порядки
Всей агрономии моей.

Кроша чернозем без заминки,
Обходят подзол и песок.
Лоснятся атласные спинки,
Как мантии знатных особ.

Ослепли они, онемели
В своей беспросветной дали.
Но светятся им в подземелье
Червей дождевых фитили.

А штреки – на юг и на запад –
Всё чаще, заметней, смелей:
И все не на свет, так на запах
Мерцающих тех «фитилей».

Дневные заботы уснули,
И чай остывает уже.
Напрасно я их караулю
С лопатой на росной меже.

Бульдозеры! Где тут который? –
На вас я сегодня с войной!
Они, не включая моторов,
Бесшумно гребут подо мной,

Считая своими законно
Владенья в подземной среде...
А утром опять терриконы
Чернеют на каждой гряде.


РОДНАЯ СТОРОНА
Сергею Романовичу

Трассы шумные, тропки узкие…
Как мила ты мне, как нужна,
Сторона моя белорусская,
Партизанская сторона!

Очень добрая, сердцу близкая,
Ты в солдатскую мать лицом,
Вся усеяна обелисками
Да воронками со свинцом.

Не безродная, не безликая,
Постоять смогла за себя.
Песня ты моя и реликвия,
Гордость ты моя и судьба.

Славой ратною ты овеяна,
Земляки лежат здесь мои.
Поле памятью тут засеяно,
Где смертельные шли бои.

Окружу тебя тихой ласкою,
На века у нас ты одна,
Сторона моя партизанская,
Белорусская сторона.


«ДЕДСТВО»
Внуку Станиславу

Детство, юность, зрелость, снова «дедство»,
Но не старость – Боже, упаси!
Отдаете внуку вы в наследство
Что бы он у вас ни попросил:

Безделушки, книги, сувениры,
Олимпийский редкостный значок
И плакат с автографом кумира…
Был бы только радостен внучок.

Сладкую – с верхушки самой – грушу
И черешню первую – ему.
Всё, что за душой у вас, и душу
Отдаете внуку своему.

С ним еще вчера играли в салки,
Обрекая внука на успех,
А зимой катались с ним на санках,
С хохотом проваливаясь в снег.

А теперь внучок ваш – отрок ясный,
Мучает свою гитару он.
Замыслу Всевышнего согласно,
Как и вы в его годах, – влюблен.

Ах, как он по-модному одетый! –
В броских лейблах с ног до головы.
А недавно, ползая по детской
Вместе с ним, агукали и вы.

А родится внучка, знамо дело,
Будете вы ползать вместе с ней…
Просто в слове «детство» отвердела
Буква «т» и стала «д» главней.


ОПРАВДАНИЕ

Пол-луны на небе стыло,
Вечер был морозно-тих.
И признаться стыдно было
Мне в намереньях своих.

Разлетелся звездный улей
По Вселенной до утра.
Я с двустволкой караулил
На излучине бобра.

Был мой замысел порочным,
Совесть мучилась моя,
Но понадобилась срочно
Другу лучшему струя.

Бобр крошил в канаве корку
Льда и душу бередил
Всем известной поговоркой:
Мол, убьешь – добра не жди.

Только вот, как праздник будни,
Побеждала эта всё ж:
Если, мол, бобра добудешь,
Значит, дерево спасешь.


ВСТРЕЧА

– Вот встреча так встреча!
Полвека уже
С тобой мы не виделись.
– Больше, пожалуй.
– А встретились во как: в чужом гараже,
Средь старых колес и подшипников ржавых.

– Откуда?
– А ты что, не знаешь? – с Курил.
– А в гости надолго?
– Совсем вот вернулся, –
И с жадностью «Мальборо» он закурил,
И жадно и раз, и другой затянулся.

– Рыбачил, конечно?
– Еще бы не так,
Откуда ты знаешь?
– Так все ж там рыбачат,
На море ведь мальчик – с пеленок рыбак.
– Ты прав, да не каждому светит удача.

– Как дети, супруга?
– Представь – не женат.
– Как так?
– Понимаешь, всё море да море.
Коль честно, то сам я во всем виноват:
Хорошую девушку другу проспорил.

– Проспорил?
– Ну, можно сказать, проиграл:
Три партии в шашки, а приз – Серафима.
Ну, сели за столик мы: водка, икра,
А белая дамка всё мимо и мимо.

Короче, все партии залпом продул –
Под градусом, знаешь, горячий я шибко,
Да, сам на себя я накликал беду –
Была та игра роковою ошибкой.

Ведь вскоре об этом узнала она,
Скандал учинила – едрит твою в дышло!
– И что, победитель на Симе женат?
– Нет, замуж она до сих пор и не вышла.

Прощенья просил, умалял, идиот!
Бывало, на улице встречу случайно,
Она отвернется и мимо пройдет –
Свободная, вольная, будто бы чайка...

Он пил и курил, он сгорал от тоски,
В нем совесть отчаянно заговорила…
И чайкой печальной в просторах морских
Металась душа его там, на Курилах.


ДУМА
Валерию Старцеву

Поздняя осень, колдунья,
В лес заманила меня.
Располагает к раздумьям
Долгая ночь у огня.

Ветер полощет осину,
Стелется дым над рекой…
Что на земле я покину,
Выйдя на вечный покой?

Стонет во мраке кромешном
Филин – слыхать за версту…
Кустиком, травкой ли вешней
Я сквозь песок проросту?

Диким ли огненным маком,
Стрелкою ли камыша?
Чем ни пророс бы, однако
Мучиться будет душа.

Сгусток материи тонкой,
Непостижима, вольна,
Не за себя – за потомков
Будет терзаться она.

Праведный крест свой несчастный
Будет и в небе нести,
Всё оттого, что не властна
Их от несчастий спасти.

ПОЗДНИЕ ЦВЕТЫ

Осенних цветов изобилье…
Печальны они, как свеча
На Радуницу – на могиле.
Не то, чтобы их не любил я,
Но ранее не замечал.

Цветенье их кротко и кратко,
Как и трепетанье свечи
На кладбище – тут, где украдкой
Слезинку, стесняясь, с оглядкой,
Смахнул я, момент улучив.

Смущенный, стыдящийся будто
Своей оголённой души...
А что за цветы? – Незабудки,
Ромашки, дымянки, анютки,
Зацветшие в мглистой тиши.

Да пижмы поникшие гроздья,
Да, горец, да дикий люпин,
Чьи стебли тверды, словно гвозди…
Как странно, но с возрастом поздним
Я эти цветы полюбил.

Они преисполнены грусти,
И с осени ранней уже
Их каждый доверчивый кустик
Цветет не в лесном захолустье,
Но, как ни банально, – в душе.


МИГ

В свадебном платье белом
Помнишь ли тот рассвет?
Как ты меня терпела
Все эти сорок лет?

Милая, лишь теперь я
Сердцем понять и смог,
Сколько вдохнул терпенья
В женскую душу Бог.

Годы толпятся грозно,
Тают, как лед в горсти.
Поздно прозрел я поздно.
Смилуйся и прости.

Может, ты обманулась
В чувствах своих, скажи:
Если б вернулась юность,
Так ли бы стала жить?

Мне ж показались мигом
Сорок прекрасных лет…
Дикие гуси криком
Будят немой рассвет.

То соловьев капелла,
То белый снег – как мел…
Как ты меня терпела?
Как я тебя терпел?


СПОКОЙСТВИЕ

Стремительный дождь вчерашний
Омыл и леса, и пашни.
И так синева легка! –
Как сонной реки дыханье,
Как радужное порханье
Весеннего мотылька.

Вокруг тишина такая,
Что слышу я, как стекает
Росинка по валуну.
И с ветки на ветку птица
Перелететь боится,
Чтоб не вспугнуть тишину.

В такие часы, минуты
Становишься почему-то
И сам молчалив и чист,
И с именем светлым Римма
Рождаются в сердце рифмы,
Просясь на тетрадный лист.

Их трепет неописуем!
Вот только, быть может, всуе
Мне пишется о любви:
Я выразить чувства смог ли
В тиши, пред которой смолкли
Зарянки и соловьи?


ЖАЖДА
Анатолию Будько

Трагическое существо
Всесильный человек,
Поскольку знает, что его
Не бесконечен век.

С рожденья самого у всех
Часы заведены.
И не бывает в мире тех,
Чьи дни не сочтены.

Мы все уйдем в немую тьму
На вспышку огонька.
И жизнь прекрасна потому,
Что очень коротка.

Очарователен полет
Воздушных облаков.
И среди тех, кто в рай зовет,
Не сыщешь дураков.

Какая там ни благодать,
Ни манна для души,
Никто не хочет умирать
И в небо не спешит.

Ведь не вернуться нам назад
Ни в ступе, ни в седле.
Пускай хоть рай, пускай хоть ад,
Но только на земле.

А небо – синего синей,
Как васильки во ржи.
И всё сильней, и всё сильней
С годами жажда жить!


ВОЗРАСТ
Сергею Ермалинскому

Осень, возраст… Ни за что
Не догнать мне птичью стаю.
Обнадеживает то,
Что внучата подрастают.

Сокол сдал на вираже,
Но осенним утром – глянь ты! –
Крылья пробуют уже
Молодые соколята.

Вот и в воздух поднялись –
Ну, смелее, дальше, выше!
И расхристанная высь
Свист упругих крыльев слышит.

Как полет заманчив их
Над раздольем нив и пашен,
Как он трепетен, как лих,
Как он молодо бесстрашен!

В нем согласье и каприз,
Взрыв и плавное скольженье,
И пикирование вниз
Аж до головокруженья.

Сколько в этом торжества,
Сколько радостной печали!..
В горле высохли слова,
Но глаза всё рассказали.





ВОСПОМИНАНИЯ
Брату Сергею

Нет, это не старость, конечно, не старость,
Хоть всё то, что в памяти с детства осталось,
С годами чувствительней, ярче и ближе,
Но как-то грустней и мучительней вижу.
Как будто опять я туда возвращаюсь,
Где кружит над крышей соломенной аист,
Который принес уже третьего брата.
И папа на маму глядит виновато:
Ведь девочку, девочку мама хотела,
Но снова мальчишка – такое вот дело.
Родители шепчутся ночью напрасно,
Мне десять – и всё мне понятно и ясно.
И я, содрогаясь от скрипа кровати,
Вминаюсь в подушку на жарких полатях,
Закутываюсь в одеяло с ушами.
Услышать страшась, что они там решают,
Царапаю ногтем на стенке побелку.
Мне снова придется качать колыбельку
И слушать, как он надрывается, плачет.
И в мыслях я ненависть к брату не прячу…
Нет, это не старость, пожалуй, не старость,
Хоть мало чего от прически осталось,
Хоть чаще слеза набегает на веки,
Хоть младшему брату уже за полвека,
Хоть позарастали все наши поляны…
Я жду тебя в гости, мой брат не желанный.


ВОЛНУШКИ
Петру Калугину

Прощальная радость – волнушки.

Игорь Шкляревский

Утренний туман, как пес, озяб
И запал в овраг – густой, тягучий.
Лес, в себя замкнувшийся, октябрь
Барабаном дятловым озвучил.

Всё смелей и шире сквозняки
Обживают выстывшую землю.
Но еще блуждают грибники,
Древнему инстинкту чутко внемля.

Серый, что свинец, над головой
Виснет небосвод – тяжелый, сонный.
Налетает ветер верховой,
И тревожно вздрагивают сосны.

И, как шпильки с девичьей косы,
Сыплется с вершин под ноги хвоя.
На тропе у лесополосы
Мы по кружке чая выпьем стоя.

Облака – то с градом, то с дождем,
И никто их норов не осилит.
Пять минут каприз их переждем
И опять нырнем в густой осинник.

Время – не для белого грибка,
Если мох прихвачен льдистой коркой:
Лишь волнушки в розовых чулках,
Лишь волнушки – в юбочках с оборкой.

Но из тучи медною блесной
Солнце вдруг сверкнет – и прояснится.
И запахнет призрачно весной,
Будто юность давняя приснится.

Автор: Фёдор Гуринович

Навигация



Оставить комментарий

Хотите оставить комментарий?

Станьте участником сообщества или выполните вход.

Комментарии

KapraL55

Хорошая подборка стихотворений, жизненная, душевная. Дай Вам Бог здоровья крепкого и творческих успехов. Спасибо.

23 декабря 2014

Александр Николаевич Тютин

Почитал, тов Фёдор...Скажу не мудрствуя лукаво - чудесные стихи! Очень понравились!! Удачи вам!!!

23 декабря 2014

 

Вам будет также интересно

Охотник

О том, как охотник с годами превращается в защитника природы и животных.

Читать далее...

Первая охота

— «Вставай, сынок» — крепкая отцовская рука потрепала Егорку за плечо. Тот сонно буркнул что — то и перевернулся на другой бок...

Читать далее...

Точка в красной книге

Прицел оптической винтовки
Глядит оленю под плечо.
И без особой подготовки
Сегодня будет горячо.

Читать далее...

Охота

Охота, эта такая забава, когда одному весело, а другой умирает!

Читать далее...

Спасение

Если даже однажды земля сотрясется
И небо закроют чернотой облака,
Люди, скажите: — Не уж то сомкнется
Мировой океан и другие моря?

Читать далее...

Синонимы к слову «последний»

Все синонимы к слову ПОСЛЕДНИЙ вы найдёте на Карте слов.

Добавить произведение

Приглашаем вас добавить произведение и стать нашим автором.

Последние комментарии new :

Вспомни...
от Демьян пастушок

"Еще не поздно все исправить..." Сказал в горах один мудрец. И после этог...

Статистика

©  Сообщество творческих людей «Авторы.ру» 2011-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу сообщества.

18+