Красное пятно

1

Глава I
В общем-то, в тот раз Алексею Летуеву повезло. Он и раньше попадал на «отлежки» в наркологию, но всегда в общую палату. А в этот раз, после сравнительно непродолжительного запоя, поступил в знакомую пироговскую больницу таким доходягой, что медики даже руками всплеснули, – и решительно определили его в реанимацию, в отдельный бокс. На первый этаж. А Лехе Летуеву в тот раз и верно стало худо. Не в новинку ему было подобное лечение, и в больнице его знали, как облупленного. Запивал он – и после развода с женой, в самом деле, некрасивого и скандального. И после дележки с родными отцовского имущества. Но неизбежные за этим «отлежки» в больничке воспринимал, как кратковременное чистилище – «по возвращении» жизнь даже казалась ярче.
Но в этот раз… Началось все самым безобидным образом. Любимому его детищу – строительной фирме «Стройсервис» - в ноябре, как подарок к Новому году, подвернулся фантастический тендер! Летуеву тендер казался лакомым кусочком! Все многочисленные детские площадки их огромного северо-востока в Москве следовало уложить, прямо по дерну, разноцветной ворсистой плиткой – якобы меньше падать детям. В заказе стоили эти плитки сущие гроши (Леха надыбал местечко). Конечно, об этом Клондайке прознал не один он! Вои и пошла-поехала «сицилианская защита». Однако бумаг, даже самых хвалебных, самых солидных и аккуратно подобранных, в такой деликатной теме не хватало.
И пришлось Лехе, Алексею Николаевичу Летуеву, пустить в ход свою «тяжелую артиллерию». Ту самую внешность, за которую он столько раз благодарил родителей – и при их жизни, и дальше, в «селениях блаженных»…
В нашем «безумном, безумном» мире женщин, как уверяют СМИ, выживает больше, чем мужчин. «Потому, что на десять девчонок…» И сам же прекрасный пол утверждает, что «если мужчина чуть красивее обезьяны…», то это уже – Аполлон. Леха Летуев получился значительно красивее той самой обезьяны. Высокий, под два метра ростом, спортсмен (бывшая «десантура»), густо-русоволосый, с зелеными глазищами – от женщин Леха просто не знал, «куды бечь», – по выражению бабушки Мани. Она-то и вырастила Леху при полном отсутствии родителей-дипломатов.
Ах, елки-палки, не зря говорят: «Не родись красивой, а родись счастливой!» Это ведь не только о девицах придумано. Вот и у Лехи… Хотя кто знает, как сложилась бы жизнь Лехи Летуева, заметь его вовремя какой-то шоумен или кинопродюсер? Глядишь, – и к своим сорока пяти – испился бы, «испедрился» и истаскался напрочь! А так – мужественный, загорелый, плечи накачаны строительными конструкциями (всегда хотелось самому – и быстрее, и лучше!), немного скромноватый и молчаливый в обществе женщин… Да стоило ему только мигнуть – любая бы – не то, что замуж, а от самого лучшего благоверного, перебежала к нему. И – без возврата. Ан – нет!
Вся «загвоздка», по выражению Марка Твена, заключалась не в женщинах, а в самом Лехе. Алексее Николаевиче Летуеве, дружеская кликуха – «Летун». С самого малолетнего детства Леха замечал, что родители относятся к нему не так, как другие к своим детям. «Чужие» мамы, возвращаясь после работы к песочнице за своими чадами, хватали и зацеловывали малышей, папы несли домой на плечах. Глядя на них, Лешенька Летуев испытывал странное чувство. Его родители, не то, что с работы, а возвращаясь из дальней командировки на полгода, – просто, чинно, как взрослому, подавали ему руки. Все остальные друзья по песочнице (да и остальные бабушки!) думали: вои это и есть настоящий светский этикет! Лешина бабушка Маня – молчала. Даже кивала в ответ на вопросы. Она одна знала, что родителей Лешеньки разделяла напрочь тайна его рождения. Тогда еще не было никаких экспертиз. Да если бы и были – они же теперь действительны на 99,9%. А этот – один? Слава Богу, Лешенька хоть на бабушку походил – хоть и седую, но местами русоволосую, а главное – с живыми и добрыми зелеными глазами. Внука баба Маня так и называла – «своей последней любовью». Может, это и не дело ему свихнуться окончательно…
И все же Летуев постоянно чувствовал себя не таким, как все. Особенно, в отсутствие бабушки. Лет, наверное, с пяти ему почему-то запомнился случай. Они с матерью ехали на электричке в гости. Чинно, в костюмчике, в белой рубашечке, постиранной и наглаженной заботливыми руками бабы Мани. Уже на подъезде к станции мать дала ему свою расческу – расчесать его картинные русые кудри. Внешностью сына Галина Антоновна Летуева и впрямь гордилась. Но, когда сидящая к ним спиной пассажирка раздраженно обернулась к ним, стряхивая с плеч невидимые Лешины волосинки, мать, почему-то не объяснив, куда могут попасть волосы (за шиворот к соседу, например), напустилась на Лешу вместе с пассажиркой, отняла и спрятала к себе расческу (ему совсем не нужную) – а по возвращении домой наказала – углом.
Стоять в углах за свое детство Леша, кстати, даже привык и полюбил. Никто тебя не трогает; родители не обсуждают каждый твой поступок – то ты сказал или не то; так сделал или не так! А главное – в их большой комнате в Доме на набережной, где стены не оклеивали, как сейчас, обоями, а красили по трафарету причудливыми разводами краски, – можно было часами рассматривать получившиеся рисунки.
Вот, например, голова женщины с распущенными волосами на ветру. А вот – крючконосый профиль старика, он, как читала бабушка, «над златом чахнет». А были еще разные пупырышки, похожие на башенки сказочных дворцов…
Не складывались у Лехи только отношения с людьми. Сначала в песочнице – бабки и няньки как-то странно косились на него – правда, играть разрешали…
В школе стало еще хуже. Тот тайный изъян, который вначале не могли объяснить себе только взрослые, почувствовали и подросшие дети. А уж о педагогах и говорить нечего! Напрягало не то, что оба родителя Летуевы отличались иссиня-черным цветом волос и глаз и смугловатой восточной кожей. И даже не то, что все родительские собрания и иные мероприятия «родительской общественности» класса посещала Мария Васильевна, бабушка, – с ней как раз все было в полном порядке. Все собрания, все «поборы», все дни рождения педагогов и детей – баба Маня не подводила ни разу.
Тогда – что настораживало и взрослых, и детей в этом симпатичном, старательном, всегда немного замкнутом, мальчике? Словами этого не объяснишь. Возможно, заметное отсутствие интереса к нему обоих родителей. Правда, мальчик учился и вел себя хорошо, не дрался и не вызывал нареканий. И все-таки… Однажды школьная гардеробщица, тетя Буся, перекинувшись словечком с Марьей Васильевной, окрестила ребенка Летуевых, как припечатала: «Подкидыш!» И хотя сходство Марьи Васильевны и Лехи прямо-таки бросалось в глаза, но слово услышала завуч – и до самого окончания им школы об этом якобы «трагическом факте» стыдливо шушукались педагоги…
А в старших классах начались любови. Появился лучший друг – Элька. Любящие родители «обозвали» его Юлием – в честь Цезаря – но имя «Юлька» вызывало у девочек безудержный смех. Новое имя друга им с Лехой пришлось, конечно, поначалу вбивать кулаками, но к этому времени обстановка в школе изменилась, – и даже бабушку вызывать не стали. А вот новое имя «Юлия Цезаря» утвердилось крепко.
В то время в школах учились десять лет, выпускными числились восьмой и десятый классы. Так и «продружили» четыре года, с пятого по девятый класс, Леха Летун и Элька Гончаренко – «Гончар». Дружба – не разлей вода – их даже прозвали одной фамилией – «Летуренко». А поскольку назойливое внимание девочек оставляло Леху равнодушным – и смущало обилием и нахрапом – дружба с Элькой начала настораживать даже бабушку Маню. Но все закончилось хорошо, как в самых известных сказках. Правда, это уже другая сказочка…

Глава II. Подрастешь – узнаешь
В десятом, выпускном, классе к ним определили новенького мальчишку. Вообще школа, обучавшая «братишек Летуренко», считалась элитарной, и, наравне с «простыми» районными детьми, сюда определяли детей дипломатов, политиков и видных ученых. Новый ученик, Ленька Дашков, как раз и приходился дальним родичем известному в то время ученому – академику Келдышу. Такой же высокий, красивый, как Леха, пожалуй, даже больше похожий на родителей-Летуевых – черный и смуглый – Ленька сразу почувствовал соперника в однокласснике. А Летуеву соперничать не приходилось. Ребята его уважали – хороший парень, никогда не откажет помочь, дать списать. На экзамене в восьмом он даже выручил сидящего спереди туповатого Сеньку Граната – ему подсказать успел, а сам остался с незаслуженной «тройкой». Но «тройбан» этот свалился по литературе, Леха не сомневался, что к одиннадцатому успеет его исправить. А для Граната, который дальше шел в ПТУ, вожделенная «четверочка» по литературе в аттестате стала самым лучшим подарком к «промежуточному» выпускному.
Итак, Леху Летуева в классе любили. О девочках и поминать нечего. Симпатизировали и Эльке Гончаренко, хотя он и годился разве что на роль Санчо при Дон Кихоте.
Ленька Дашков, человек ушлый и хитрый, как часто бывает в дальней родне известных людей, оценил обстановку разом. Привыкший к легким победам, здесь он не мог серьезно рассчитывать даже на внимание девочек – почти поголовно влюбленных в Летуева. О ребятах и говорить не приходится. Но и отступать баловень судьбы Дашков по жизни тоже не привык.
Всю первую четверть Ленька «мимикрировал», втайне стараясь нащупать «болевые точки» Летуева. И докопался-таки!

Глава III.
– Эй, Саш! Ты, случайно, Гончаруевых не видала? – Такой своеобразной кличкой наградил Леник неразлучную парочку.
– Нет, а что?
– Да тут пикничок один намечается и, представляешь, на квартире деда. Посмотрим заодно, как наши академики живут!
– Ой, Лень, - заныла Саша, кстати, самая симпатичная деваха в классе, – я за компанию. Я – все аккуратно. И даже, – ее осенила редкая здравая мысль, – даже могу убраться после нас. Да так, будто нас здесь никогда и не бывало!
Довод Саши оказался решающим. И они на самых полных правах разбавили крепкую мужскую компанию. Праздник получился у всех: у Сашки, давно и безответно влюбленной в Леху; у Лехи, буквально затонувшего в художественной библиотеке ученого. Тогда ведь книги, как и сотни лет назад, не скачивали из Интернета, а любовно хранили дома, в библиотеках; зато любое место всегда находилось под рукой, заложенное закладкой, или некрасиво загнутым листком.
А Леник и Элька Гончаренко оказались заняты больше всех. И вовсе не тем, о чем подумалось. В плане секса они были всего лишь непросвещенными подмастерьями и страшно стеснялись утечки этой информации (перед девочками). Ленику первый опыт дался бы, конечно, без особых усилий, но, как сына истинно высокопоставленной семьи, его пугала проблема выбора. Да и желания, если честно, африканского пока не возникало. А Элька вырос сморчком, тощим, кудлатым и каким-то постоянно и неопределенно вонючим. То ли горелой проводкой, то ли молоком, перекипевшим на плите. За что и пользовался кликухой «Дезодорант».
Просто оба на тот момент решали для себя сходные вопросы самоопределения в коллективе. Леник – и так понятно. А Элька втайне считал, что истинная цена его дружбы в общении с Летуевым как-то занижена. Не в прямом смысле, конечно. Просто Элька нутром уже почуял, что Дашков тоже будет подбирать к нему ключи и решил сравнить «предлагаемые условия» с Летуевскими. Собственно, какая разница, при ком быть Санчо Панса? Тогда еще Гончаренко не знал, что Санчо можно быть только при своем Дон Кихоте…
Пикник удался на славу. Правда, Сашку никто из троицы просто не заметил. Дашков жил в профессорском доме на Ленинском проспекте, в большой просторной квартире. «Родичей» его дома не оказалось, и ребята самовольно повключали родительскую недешевую технику, напились настоящего импортного джина с настоящим тоником – и даже «прикололись» закурить настоящие американские сигары.
Леник дал понять, что продолжение возможно… Элька, и даже Летуев, хоть и сам живший в Доме на набережной, были поражены – даже сражены наповал. И дальше, весь учебный год до конца Летуев на переменах или ходил один, или примыкал к случайным классным компаниям. А Санчо Панса – Элька – сделался не Санчо Пансой, а шакалом Табаки при тигре Шер-Хане из повести Киплинга. При том, что все прощал весьма цивилизованно, и Дашков нисколько не походил на тигра, а наоборот, старался снискать общее расположение – и одноклассников, и учителей. Правда, кроме Эльки, никто на него почему-то не клюнул. Но Ленику и одного оруженосца вполне хватило! Он даже чуть не «заарканил» дочь физички, учившуюся в том же классе, и за глаза панибратски называл физичку «тещей». И закончил школу с добротной «четверкой» по физике – самому запутанному предмету. А Летуеву хоть и передали вовремя шпаргалку – физичка все равно вывела в аттестате «тройбан», объясняя, что «на больше» он просто знать не может! Но все это – дело прошлое. А делом настоящим стало для Алексея Николаевича Летуева стойкое недоверие к женщинам – после той, трудно пережитой, измены. И неважно, что «изменил» тогда Элька, да и не изменял даже в общепринятом смысле слова. Осталась боязнь – потерять человека, которому доверился, отдал часть души.

Глава IV
Но вернемся к нашему тендеру. Аукционную комиссию по выкупу лота на благоустройство возглавляла незамужняя дама, Лисаева Александра Григорьевна. И подавать заявки на участие следовало через нее.
Правда, ходили слухи, что пока ни одному конкуренту Летуева не удалось смягчить ее непреклонное сердце – и, соответственно, как-то выделить свою заявку. Как Алексей Николаевич Летуев – фирма «Стройсервис» – добился записи на личный прием – так и осталось тайной. Время обещали назначить особо.
Совершенно неожиданно звонок прозвучал уже на следующий день. Незнакомый приятный женский голос промурлыкал в трубку:
– Господин Летуев? Александра Григорьевна ждет Вас завтра в четырнадцать часов. Подготовьте копии документов заявки, – и, не ожидая ответа, абонентка отсоединилась.
Назавтра в 14.00 Леха был уже на месте. Только пролеченный и с тонкой папкой кожи подмышкой, в элегантном дорогом костюме и будто кося под Алена Делона, он не спеша приблизился к справочному окошку бывшего дворянского особняка на Каретном ряду и заказал по паспорту пропуск. Он уже знал, что Александра Григорьевна сидит на втором этаже, вход к ней через приемную – и появился в ее кабинете прямо-таки с королевской точностью.
Обычный чиновный кабинетище. Большой, удлиненный овалом, стол. Мебель натурального дерева – красивая и прочная. У Лисаевой – мягкое вертящееся кресло руководителя во главе стола. По правую руку сидит наготове помощница – с ручкой и блокнотом. Зная о слабости женского сердца, Алексей Николаевич спокойно прошел к столу, присел по левую руку и молча протянул Лисаевой папицу с документами. Та передвинула папку помощнице и впервые прямо посмотрела ему в лицо. И сразу заговорила – уже довольно тепло:
– Давайте знакомиться, Алексей Николаевич. Просили за Вас очень видные люди. В двух словах можете охарактеризовать преимущества своих услуг?
В свою очередь, и Летуев взглянул на нее прямо. Уже не девочка, но выглядит хорошо. Видимо, чуть за сорок – самый руководящий возраст. Подкрашена в меру, духи едва уловимы – это он любил. И что-то совсем неуловимое, сразу цеплявшее внимание… Скромный Леха опустил глаза и задолдонил давно приготовленное резюме по поводу достоинств его фирмы, дешевизны и эффективности проекта и отсутствия данных параметров у конкурентов. Секретарша откровенно скучала. А вот Александра поглядывала на Летуева с интересом. И, едва он закончил, задала вопрос из серии «трехочковых»:
– Алексей Николаевич, скажите, а меня Вы не помните? Неужели я так изменилась?
Летуев всмотрелся еще раз и понял, что зацепило его в лице этой солидной руководящей дамы: трудно уловимое, но сходство с той самой Сашкой, Сашкой Данилиной из класса, которую они, трое, обошли вниманием на памятном пикнике, Сашкой, которая смотрела на него влюблено, и которую сам он благополучно забыл сразу после окончания школы!
И сразу Александра Григорьевна сделалась какой-то близкой, своей. Даже захотелось встретиться еще раз. Закружило голову отчаянное предчувствие безусловной победы в тендере… Не желая продолжать диалог при бдительной секретарше, Лисаева, однако, охладила его пыл, произнеся казенно:
– Мы готовы ознакомиться с Вашим проектом. О результате Вам сообщат особо. Если возникнут неясности, Вам перезвонят, – и лишь на секунду мелькнул огонек в ее глазах, когда она спросила, – скажите, Вы оставили свои данные для связи?
Летуев суетливо закивал, невольно становясь в позу просителя. Впрочем, для секретарши это оказалось более убедительно: так в кабинете Александры Григорьевны разговаривали все приглашенные…

Глава V. Позарастали стежки-дорожки
Бедный, бедный Леха Летуев! Как в песне: «Ален Делон не пьет одеколон!» Сколько лет он ограничивался легкими необязательными связями, которые сам в беседе с друзьями называл «жены на час». Глубоко, видно, въелась та школьная измена. Глубоко укоренила в нем привычку стоять, ни на кого не опираясь; в крайнем случае – быть опорой самому. Он и друзей-то с тех пор не завел – так, деловые партнеры. Вместе парились в бане, выпивали, ездили на охоту. Но даже в опьянении Леха чувствовал – точно невидимое прозрачное стекло между собой и людьми. Чем плотнее к нему оказывался человек (мужчина или женщина) в общении, тем меньше хотелось пускать его во внутренний мир. В душе его как будто росла крепость с чудесным внутренним двориком, ворота в который закрылись еще тогда, в десятом. И на кой черт – все с Сашкой Данилиной с самого начала пошло по-другому?
Конечно, она позвонила – буквально через день. Леха сидел один в офисе – ждал встречи с очередным заказчиком. И, когда услышал в мобиле ее голос, вдруг вспомнил ее всю – такой, какой она была в школе – тоненькой, озорной и симпатичной. Вспомнил, как она постоянно околачивалась рядом, а он просто не брал ее присутствие в расчет: еще бы, проблемы были совсем другие!
Неожиданно вспомнил, как Сашка пригласила его на белый танец на выпускном, а Дашков заржал, а Элька демонстративно отвернулся. И он лениво буркнул в ответ:
– Не танцую, – не хотелось оставлять Леньку и Эльку одних…
– Алексей Николаевич? – спросила она. – Остались некоторые вопросы к Вашему проекту.
И Алексею Николаевичу доставило большее удовольствие назвать ее «Сашенькой» и договориться о встрече в кафе.
Кафе располагалось на проспекте Мира, недалеко от офиса «Стройсервиса», и называлось «Фламинго». Кормили здесь вкусно и сытно, и раньше, когда от одиночества Леха заводил собаку, он не стеснялся собирать для нее пакет с остатками со стола – обстановка царила непринужденная. Леха пришел первым – и, когда появилась Сашенька, с радостью отметил и стройность ее фигуры, и неплохой высокий бюст (страшно не любил обрюзглых чиновных теток). В ресторане Лисаева чувствовала себя так же свободно, как в рабочем кабинете – видимо, не чуждалась простых житейских радостей. И разговор завязался сразу. Поговорили о школе, Сашенька вспомнила свое давнее увлечение Летуевым, даже пожаловалась с юмором:
– Ты и внимания не обращал. А я – не знаю, что отдала бы, чтобы очутиться на месте хитрого Эльки!
Первая распитая бутылка сблизила их окончательно. Сдержанное ненавязчивое внимание Александры Григорьевны настолько ободрило Алексея, что он расслабился – и ненадолго выбрался из своего привычного Зазеркалья. А под настроение – собеседник он был замечательный. Словом, никому не хотелось в тот вечер покидать ресторан. Прощаясь, Сашенька протянула Летуеву листок со своим мобильным и, понизив голос, доверительно произнесла:
– Думаю, Вам незачем больше к нам наведываться. Считаю вопрос с тендером окончательно решенным.
Леха понял фразу в том смысле, что вопрос решен в его пользу. И настолько расхрабрился, что осмелился поцеловать Сашеньку на прощанье. Она неожиданно вся закраснелась – и в ее лице, раскрашенном лице зрелой руководящей дамы, он и впрямь увидел Сашеньку Данилину, которая частенько смотрела на него теми же самыми глазами – зелеными с легкой золотистой подстветкой…
Откуда берется любовь? Из дружбы, из симпатии, из сходства интересов? Пожалуй, нет, – возникает ниоткуда, и именно к этому человеку, и именно это лицо становится самым желанным и этот голос, и чтобы чаще бывать рядом… Подсаживаешься на нее, как на самый крутой наркотик, – и уже боишься, что с ее потерей вся жизнь для тебя потеряет смысл. Ждешь звонка на мобиле; боишься – вдруг она заходит в Интернет на сайты знакомств?
К своим сорока годам Алексей Летуев, естественно, побывал уже женатым. И вынес из недолгой и неудачной семейной жизни стойкое отвращение ко всякому бабству: пустой болтовне часами; бесконечному разорительному шопингу; сплетням и наговорам на друзей и их благоверных; мельканьем перед зеркалом с опозданием на нужные встречи; беспорядком в доме и вечным нытьем по поводу нехватки средств. Короче, всем обилием смыслов, которое вкладывают в это слово настоящие мужики. Детей, к счастью, Летуев не завел; на извращения и вовсе не польстился. Так и жил себе случайными необременительными связями – благо, с его внешностью в этом не было никаких проблем. А тут…
Конечно, подготовка решения относительно тендера потребовала частых встреч Алексея и Сашеньки. Как выяснилось, даже более частых, чем нужно. Конечно, тендер оказался выигранным «Стройсервисом», – и Леха не виделся с Сашенькой целую неделю – разводил бригады по многочисленным объектам благоустройства. Все получилось – лучше некуда; подряд заработал, аванс освоили; теперь Летуев мог приглашать Сашеньку для интимных встреч в хорошие гостиницы – она почему-то не хотела встречаться ни у него, ни у себя дома. Летуеву, неопытному в серьезных отношениях с женщиной, даже в голову не приходило узнать – замужем ли она. Слишком часто и слишком горячо (и искренне!) доказывала ему Сашенька свою «непроходящую» любовь.
Правда, к своему сороковнику Леха сделал одно важное наблюдение. В жизни у него всегда получалось так: либо все идет отлично в бизнесе, но не ладится «на личном фронте». Либо – наоборот. Так что в этот раз, выбравшись ради Сашеньки из Зазеркалья, внутренне он был готов ко всему. И, конечно, не ошибся.

Глава VI. Игра без правил
В детстве я всегда мечтал о чуде,
Вечно дергал маму за подол:
«Отчего бывают злые люди?»
Бабушка глотала валидол.

Года в три – расстались мама с папой!
Отчима я помню до сих пор:
Даже звери вытирают лапы,
Заходя с прогулки на ковер…

Без отца – учился быть упрямым.
Это пригодилось – много раз!
Доставал и бабушку, и маму,
И копил характер – про запас.

Нет родных. Я молод – и немолод.
Отчим умер года два назад.
Только мир по-прежнему расколот –
Даже ты не смотришь мне в глаза!

Не пугайся – лишнего не будет:
Мы ведь – не враги и не друзья.
Отчего бывают злые люди?
Объясни, хорошая моя!

Откуда Леха Летуев выудил в памяти этот стих – видимо, из «внешкольного» чтения. Возможно, из любимого московского поэта-шестидесятника Николая Глазкова.
В пору его детства на кухнях еще читались последние полузапрещенные стихи Самиздата. А почему стих вспомнился в связи с Сашенькой? Трудно сказать. Летуев, свободный сорокалетний мужик, давно не заморачивался проблемой покупного секса. Еще в первом классе он встретил свою настоящую первую любовь – Оленьку Морозову. Школа тогда располагалась напротив Дома на набережной, в бывшем особняке Института благородных девиц. И они с Оленькой, тоже из Дома правительства, иногда шли домой вместе. Такого чувства – летучего мятного электричества во всем теле – он так и не испытал больше в жизни. После окончания начальной школы их перевели в другое здание – возле Третьяковки, в Лаврушинском переулке – и следы Оленьки затерялись. Летуев не жалел об этом, но и сравнить ощущение от покупной любви с тем, что было, не мог. Даже супружеское ложе не волновало его так сильно. Жену он так и не впустил по-настоящему в свое сердце. А с Сашенькой…
Однажды он долго ждал ее на скамейке у Патриарших, в парке возле метро «Тургеневская». Легкое нетерпение не мешало ощущать драгоценные осенние краски и осенний запах – лежалой листвы, земли и горчинку дыма. Даже подумалось про «дым Отечества». И вдруг – подбежала Сашенька! А раньше – знакомая мягкая рука легко скользнула ему под куртку и пробежалась по спине, по тонкой рубашке, – как по дорогой свирели. Вот тут и накатило на Летуева то самое летучее серебряное электричество, пронеслось от затылка до пят; потянуло – слиться воедино, немедленно, сейчас… Летуев закашлялся и закурил, пытаясь скрыть свое волнение. Сашенька тоже сделала вид, что ничего не заметила. Но поехали они в тот вечер не в ресторан «Тургенев», у самого метро, а прямо домой к Летуеву… В этот вечер Данилина-Лисаева впервые рассказала Алексею о себе. Второй раз замужем, с мужем – Лисаевым – блатным столичным чинушей – живут как соседи, только, чтобы не терять тепленькое местечко. Само собой разумелось, что теперь, как только «Стройсервис» получит полное финансирование по тендеру, Сашенька серьезно поговорит с мужем о разводе…
Эх, знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил, Алексей Николаевич Летуев!
… К моменту связи с Сашенькой Лисаевой Леха уже давно жил в разводе, в отдельной квартире на Шаболовке – в просторной сталинке недалеко от старой телебашни. Не так давно новое руководство районной Управы распорядилось – убрать привычные ракушки-гаражи у дома, а вместо них расчертить придомовую территорию свободными квадратами для стоянки. Один из них старшая по подъезду, нестарая и общительная Наденька, полуофициально «закрепила» за Летуевым. Но в тот вечер, когда Леха, довольный проверочным визитом на ближайший объект – детскую площадку на Малой Тульской улице – вернулся на своем «лендкрузере» к месту постоянной дислокации, место оказалось занято. Причем «чужой» машиной. За пять лет, прошедших с момента введения новых парковок, все владельцы машин более-менее перезнакомились друг с другом. Естественно, давно поделили и расчерченные квадраты. Бывало, что днем парковкой норовили воспользоваться случайные приезжие – но редко. Во-первых, офисов, куда приезжал бы транспорт, в доме и «у соседей» не было, рядом находился лишь магазин «Пятерочка», до Шуховской башни было далеко и неудобно, да и бдительные старушки у подъездов регулярно гоняли «чужаков». Но чтоб вечером! И так нахально! Летуев невольно глянул из машины на лавочку у своего подъезда – она, как назло, оказалась пустой. Зато «чужак» на парковке не заставил себя долго ждать. Вылез из своего подержанного «опеля» и прямо направился к машине Лехи. У себя во дворе Летуев ни с кем не ссорился и серьезных врагов, даже по бизнесу, не имел. Разве что обиженных участников тендера. Но это – бизнес, и ничего личного. Поэтому плечистый бритоголовый мужик, подошедший к водительской дверце, особых опасений не вызвал, – хоть и казался вышедшим из «лихих 90-х» матерым «брателлой». Летуев спокойно открыл дверцу, всмотрелся в мужика, не представляя, что говорить в таких случаях. Так они некоторое время приглядывались друг к другу, пока мужик первым не начал разговор:
– Лехыч, да это ты, в натуре! Поднялся, поднялся, брат. Заматерел! В офисе тебя не застать, по объектам тоже не догонишь, пришлось дома дожидаться. Давно, давно хотел поговорить, – все случая не было. А тут пришлось самому к тебе в гости нагрянуть! Да ты чо, братан, и впрямь не узнаешь? Неужто я так изменился? Или ты обо мне еще не слышал? А мир-то тесен. Я ведь – Ленька Данила, и твой «Стройсервис» как раз на нашей территории! Долго я вокруг тебя круги делал, а ты и не знал, зазнался, позабывал одноклассников! Кроме Сашки Данилиной, конечно. Ну, поедем, что ли, побазарим за встречу, тут рядом наша кафешка. А моя тачка с водилой пусть здесь постоит, подежурит – чтоб место не заняли! «Старое кафе, верные друзья, и ничего вернуть нельзя; проходят дни, проходят дни…», – приятный баритон Леньки Дашкова изменился меньше всего.
Летуев, потерявший дар речи, молча усадил Леньку на заднее сиденье, захлопнул двери и как робот подкатил к пресловутой кафешке. Ленька сразу повел его за лучший столик у окна. Со стороны могло показаться, что и впрямь нашли друг друга старые добрые приятели. Так именно и подумал персонал кафе. Столы вмиг уставили лучшим закусоном. Выпивку Леник заказывал сам:
– Давай, Лех, хлобыстнем вискаря – за встречу! Насчет руля не беспокойся, мой водила и твою тачку отгонит, и нас доставит, куда надо. А значит – гуляем по-русски!
И тут Летуев окончательно сломался. Прямо перед ним маячила довольная рожа Дашкова, кончено, узнаваемая, несмотря на время. Дашкова, который знал все о нем, о «Стройсервисе», даже о Сашеньке! И Леха сходу, без всякой содовой, оглушил полстакана настоящего хорошего виски – здесь, конечно, Дашкова не обманывали.
Накатило приятное тепло. Нервы отпустили – позволили даже разыграть «радость встречи со старым школьным другом», которой так хотелось Леньке. Друзья пообнимались – даже зацеловались троекратно, по-русски. Хряпнули блинов с икоркой. И пошла задушевная застольная трепотня. Говорил, в основном, Дашков. Алексей говорить не мог – слушал, потягивая виски. И как герой Теннесси Уильямса, ждал «внутреннего щелчка» – сигнала, что все становится безразлично. Вид у него был самый заинтересованный – и Ленька Дашков разливался соловьем:
– Лех, мы с Элькой так и не поняли тогда толком, чо это ты резко свалил сразу после выпускного? Мы все еще собирались раза два, пытались тебя зазвать, особенно девчонки, но ты на связь не выходил. Дальше – лет на несколько все разбежались. Я за это время чуть-чуть МИРЭА не закончил – радиоэлектроники и автоматики – правда, свалил с четвертого курса. Ситуация в семействе зависла. Келдыш помер, нашу квартиру на Ленинском отец с матерью продали при разводе. Папа, уйдя от нас, вышел в большие люди, одно время был зампрефектом Центрального округа, – забогател, женился на молоденькой. Но о нас с мамой забыл – будто нас и не было! Мать подавала на алименты, хотела судиться. Но у него оказались везде «свои люди». Вот тогда меня и торкнуло – чтоб были везде «свои люди»; чтобы приходить «от Палыча» – и ногой открывать чиновьи кабинеты; чтобы – все «схвачено, за все заплачено»! А авторитетных людей тогда хватало. Время нас рассудило. Отца вскоре сняли, молодая жена сбежала. А я, наоборот, набирал авторитет! Теперь хожу в бригадирах – мать, правда, не дожила…
Дашков налил треть стакана вискаря без содовой и молча выпил. Затем, уже хмелея, потянулся через стол и легко приобнял Летуева:
– Эх, Леха, какие наши годы! Мать не застала меня «в поряде» – зато заценили жены. Ты хоть в курсе, кто моя первая? – тут из пухловатых складок его физиономии выглянули быстрые острые глазки – и обожгли лицо Летуева, как две горелых головешки.
Алексей опустил глаза. Ему стало так плохо, что пробрал даже жуткий страх – протрезветь, неожиданно и не к месту! Рука довольно заметно дрогнула – и полстакана вискаря вошли мягко и отрадно – будто прямо в сердце. Леха машинально поставил локти на стол, пытаясь укрепиться, не упасть ниже плинтуса духом от того, что услышит. Горелые головешки спрятались; пухлые красноватые губы растянулись в усмешке. Близко склоненное лицо Летуева обдал запах виски, икры – и гнилых зубов. И продолжилось соло:
– Я потому тебя и спросил за Сашку Данилину – помнишь, она тогда заглядывалась на тебя в школе? Но я ее первый просек. И ее, и возможности ее папаши. Данилин, в то время директор мясомолочного комбината, оказался деловым человеком и, предчувствуя развал Союза, тоже целился отложить на черный день. Да и комбинат к тому времени постоянно нуждался в поддержке, невозможной для государства. Мы учредили Фонд и выступили спонсорами комбината, поддерживали и его, и лично его руководство. Он так и продержался дольше всех на плаву – и сам Данилин, и его производство. Сашенька тогда сочла меня рыцарем, Робин Гудом, – и не смогла мне отказать. Мать у них тоже умерла рано. Так мы и жили семейно – мы с Сашенькой и Данилин. Потом Данилин тоже склеил ласты – Сашенька ведь не знала, что настоящей ценой нашего сотрудничества была его подлая информация о своих конкурентах и партнерах-коммерсантах, позволявшая нам легче и быстрее пригребать их под свою «крышу». Только после похорон я открыл ей правду. Конечно, наша семья ее не выдержала. И теперь Сашка платит мне за то, чтоб я не очернил «светлой памяти» ее отца, заслуженного бессменного руководителя завода, которого до сих пор трудяги вспоминают со слезами благодарности. Денег у Сашки лишних нет, Лисаев, хоть и имеет связи, но скуповат, во всем ее учитывает. И платит она, по примеру папашки, – понял, чем?
Леха уже понял. И еще один стакан вискаря позволил ему не вскочить, не побить посуду, не кинуть столик с закусками прямо в стеклянную дверь… А просто молча дослушать. До конца.
– Ты, Лехыч, правильно просек. Платит Сашка информацией. Сообщает всю подноготную о фирмах, которые выигрывают самые выгодные тендеры. Мы являемся в самый благополучный момент, может даже предложить помощь – в итоге, как раньше, заполучаем еще «крышуемых». Ничего не поделаешь, время меняется, надо обновлять клиентов.
Тут, наконец, у Лехи Летуева в мозгу щелкнул долгожданный счетчик – хмель накрыл его с головой, и больше в этот день он ничего не помнил. Не помнил, как их с Дашковым, пьяных, развозил тот самый водитель «опеля». Как ставили на его место у дома верного «железного друга». И водитель с соседом напротив дружно дотащили его до квартиры, нашли в карманах ключи и благополучно занесли вовнутрь – на диван. Ключи положили возле, дверь захлопнули – все чин по чину. И никто больше не потревожил его в эту последнюю блаженно-пьяную ночь…

Глава VII
Следующим утром Летуев проснулся у себя дома в привычном состоянии серьезного похмелья. Давно не случалось ему напиваться так, чтобы не помнить вчерашнее. Сначала, еще «на старые дрожжи», это показалось просто досадным мальчишеством. За которое будет стыдно перед Сашенькой… Здесь какая-то заноза повернулась в памяти. Летуев «поправился» пивом из холодильника и, уже прощаясь с головной болью, вспомнил! Вспомнил все.
Настойчиво зазвонил мобильник. Не беря даже трубку, Летуев знал – звонит Сашенька. Не хотелось с ней говорить. Вообще ничего не хотелось. На него, как в рассказе его любимого Чехова, напала самая страшная «немочь» – душевная тоска, невыносимая, как зубная боль. Умом он понимал – Сашеньке не нужно было рассказывать именно ему о Дашкове, она считала это делом прошлым. Но как же тогда их «взаиморасчеты»? И главное – почему Дашков?
Трубку все-таки взять пришлось. Алексей еще не привык отключать Сашеньку от общения. Ее сбивчивый голос:
– Алька, ты где? Что с тобой? Ты что, выпил? Ты виделся с Леонидом? Не говори, ничего не говори, я сейчас приеду, я все объясню, ты только дождись. Ты дома? Неужели он посмел тебя куда-то завезти? Аленька, ответь! – она называла его ласково – Алькой, даже Аленькой…
Внезапно скрипучим голосом Летуев произнес:
– Александра Григорьевна, извините. Не стоит так срываться с работы. Я не дома. Сегодня днем я уезжаю, возможно, мы не успеем увидеться. Теперь о деле. Мы освоили треть финансирования благоустраиваемой программы. В связи с моим отъездом прошу Вас передать две третьих программы другой фирме – для «Стройсервиса» условия тендера оказались невыполнимы. Не волнуйтесь, телефон оставлю на фирме, так что меня на связи не будет – не хочу оформлять роуминг. По приезде постараюсь позвонить.
Кровь бросилась ему в голову, и стало страшно – так трудно давался этот разговор. Но проговорил он все достойно – трезво и твердо. И, чтобы не надоедали звонками недоумевающий подрядчик; чтобы не стояло в глазах лицо Сашеньки у трубки; чтобы, не дай Бог, не прозвонился самодовольный Ленька Дашков – Алексей Николаевич Летуев отключил мобильник намертво. Где-то в повести «Казус Кукоцкого» он читал, как люди, прожившие много лет вместе, расстались навсегда из-за неосторожно сказанных слов. Тогда ему это казалось выдумкой писаки. Но жизнь, как говорится, все расставляет по местам…
Все дальнейшее Леха Летуев – неудачливый сын; неудачливый муж; неудачливый любовник; просто неудачливый Маленький Принц Сент-Экзюпери – делал на автопилоте. Зная заранее, что и как произойдет в трех снова связанных летучей нитью судьбах, но не в силах ничему помешать. Он знал, что Сашенька – его Сашенька Данилина – кинет в сердцах трубку, сорвется с работы, ринется к Леньке Дашкову. Знал, как она застучит кулачками в его накачанные плечи, закричит и захлебнется словами. Знал, как недовольно и растерянно оттолкнет и «Данила» – еще бы, такой куш сорвался! Знал, как похмельный Данила наводнит шестерками его стоянку, и подъезд, и даже площадку возле квартиры. И знал, что успеет – спокойно собраться, уложить документы и деньги. Позвонить по домашнему паре настоящих, еще институтских, друзей – чтоб забирали его через недельку по известному только им адресу. Затариться многодневными запасами спиртного в «Пятерочке» на первом этаже дом – и пилить на старые, родительские, шесть соток, где он специально для таких случаев утеплил дачный домик: не позориться же перед партнерами. Через срок друзья забирали его, невменяемого, сдавали в уютную знакомую больничку в отделение неврологии в Пироговской клинике. Называлось это – «командировка». Дома появлялся Летуев в приличном виде, трезвый и закодированный. Хватало, как правило, надолго.
Никто, кроме бывшей жены, и знать не знал об этой стороне его жизни. Тем более, что и сам Леха поверил – с Сашенькой такое не повторится. Эх, любит – не любит, плюнет – поцелует…
Летуев собрался, как-то прочно и надолго. Даже бритву взять не забыл. Выруливая на третье кольцо, он уже уходил в свое Зазеркалье. Заехав на дачный участок, аккуратно поставил «лендкрузер» в гараж. И прямо на веранде дачного домика, совсем один, распил первую бутыль, открывая самый суровый в своей сорокалетней жизни запой…

Глава VIII. Красное пятно
И все-таки в этот раз – хоть в чем-то! – Лехе Летуеву повезло. Стоял промозглый, сырой и противно теплый, совсем не зимний, ноябрь. Больничка оказалась переполненной и, оговорив с друзьями сумму, его поместили в «люкс» – одиночную палату. Леха, выведенный к тому времени из запоя, не возражал. Денег хватало, а видеть людей ему не хотелось решительно. Одиночная палата-люкс находилась рядом с двухместной, на первом этаже, в помещении так называемой «реанимации», предназначенной для особо буйных и неуправляемых «клиентов». Бывали здесь и наркаши. Так получилось и на этот раз. Впрочем, вели они себя тихо, к Лехе не приставали – боялись, выглядел он жутко. Соблазнительным «планчиком» тайком не баловались – и вообще казались примерными. Прямо, как в тюрьме – «встали на путь исправления»!
Первые дни, под действием, нейролептиков, Летуев слабо ориентировался в окружающем мире. Вначале даже не ладилось с координацией движений – ходил и падал – благо, палата совсем небольшая. Мозги тоже работали «на тормозах». Смутно помнилось, что заходили оба друга – тех самых, настоящих, – и что их не пустили, передали только ему записку со словами ободрения. И постскриптумом: «А чтоб ты не опускал хвост, мы надыбали в Интернете стишата – может, они помогут!»
Зебра
Я живу, держа себя за шиворот.
Почему хорошее кончается?
В нашей жизни – все пошло навыворот,
И вернуть тебя – не получается.

Утро. Встать. Побриться и пригладиться.
Ждет работа. Ждет метро бессонное…
Кто сказал, что все у нас наладится?
Эх, Шекспир, какие тут влюбленные!

В офисе, заваленном бумагами;
За рулем; в метро, в толпе простуженной; –
Мы себя почувствовали магами;
И однажды ты сказала: «Суженый»…

А сегодня я – барон Мюнхгаузен –
Из беды тащу себя за волосы.
Мне бы ящик водки – и нах хаузен!
Жизнь, как зебра, делится на полосы…

Как станут пускать, навестим. И не сомневайся: мы – могила!»
Летуев и не сомневался. Он знал, что Сашенька уже обзвонила все морги и больницы, что она кричит на Дашкова, а тот тупо пожимает плечами. Знал, что у нее не приняли заявление в милицию о пропаже – она же не являлась родственницей пропавшего. Знал, что Сашка судорожно ищет «надежного частного детектива». Знал, что пройдет еще минимум две-три недели, прежде чем получится раскопать хоть какую-то информацию. И не волновался. К этому времени он должен будет решить, как жить, Русалочкой ступая по жгучим осколкам своего хрупкого зазеркального мира. И как жить вообще…
Из запоя его благополучно вывели. И уже на пятый день Леха сам напросился на прием нолаксена – кодировочного противоалкогольного препарата. Алкоголь здесь больше не годился. Он лишь оглушал, мешал принять главное решение: как жить одному, без доверия, без тепла, без последнего тайного убежища, которое он оставил своему сердцу – на голых обломках людских иллюзий.
Поначалу Летуев и принимал нолаксен, и следовал режиму, как на автопилоте. Хмель давно прошел, но его лихорадочное состояние не улучшалось. То повышалась, то падала температура – причем, падала до озноба. Ломило все тело. Глаза слезились и краснели, воспалились веки. Внутри сидела какая-то дурнота, не хотелось есть, даже пить не тянуло ничего, кроме обычной холодной воды. Организм обезвоживался, терялся вес. Если б не внимание медиков, и не прописанные вовремя антибиотики, неизвестно, как смог бы он выбраться из этой «болячки» только через десять дней, а фоне ударных доз «амоксиклава», Леха «вынырнул» из болота лихорадки. Оставались, конечно, слабость, вялость, потливость, требовались «линекс» и витамины, но сомнений в том, что пациент выживет, не оставалось. Как заразный больной, он так и занимал свою «одиночную камеру». Менялись наркаши в соседней палате. И однажды, идя в душевую, Леха на ее пороге чуть не столкнулся с Василием Дамантовым – редкому из современных актеров, кому симпатизировал. Дамантов, кажется, разменял полтинник и снимался в известных «ментовских» сериалах как следователь, разумный и неподкупный. Ухитряясь, при этом, не строить из себя идеального героя. И вообще – «не звездиться». Леутева однажды, после премьеры, даже представили Дамантову – общие деловые знакомые. Увидеть его здесь было настолько неожиданно, что показалось галлюцинацией. Оба сделали вид, что не узнали друг друга. И дальнейшее общение вряд ли получилось бы, если б не случай. Случай, как и все последние в жизни Лехи, скандальный и непредсказуемый.

Глава IX. И другие действующие лица
Скандал получился настолько громким, что втянутыми в него оказались все, кто был на тот момент в реанимации – и сотрудники, и, естественно, пациент – Алексей Летуев. На тот момент их с Дамантовым в реанимации было всего двое…
Состояние Летуева не располагало его к общению. Краем глаза, проходя в душевую, он, правда, видел несколько раз шумную и раскрашенную молодую даму, регулярно навещавшую Дамантова. Считал вполне естественным посещение жены – или любовницы. И ничуть его не интересовало. И то, что все случилось буквально на его глазах, долго потом не мог осмыслить. А случилось вот что: в субботу днем общая бессмыслица его мира сгустилась в мозгу до такой степени, до такой жути захотелось увидеть Сашеньку, что он не выдержал. Звонить ей, конечно, стал, но вышел из своей «одиночки» на пост к дежурной медсестре, надеясь отпроситься на час-другой в город – только посмотреть на нее в окне офиса. Знал, что самые важные дела Сашенька доделывает в конторе одна, по субботам. А вдруг не одна? Так ударило в сердце, что Летуев даже замер на полпути. Дислокация дальнейших событий располагалась так: двери палат Летуева и Дамантова выходили в общее помещение, служащее для предварительного осмотра. Здесь стояли кардиографы, тонометры и куча не столь известной медаппаратуры. Сбоку за перегородкой находилась душевая, а слегка за «предвариловкой», напротив дверей палат, сиял белизной пост дежурной медсестры. Двери палат закрывались. Дверь на пост медсестры стояла распахнутая настежь. Летуев застыл в «предвариловке» будто нарочно, чтобы стать свидетелем безобразной сцены. Началось с шума за дверью палаты Дамантова. Говорили двое: мужской голос, чуть ли не полушепотом, пытаясь успокоить и остановить голос женский – тонкий, скребущий по нервам, временами уходящий до базарного визга. Мужской голос бубнил:
– Да что ты, в самом деле… Попросил в кои веки. Не бери в голову.
Женский подвизгивал на одной ноте:
– И чтобы я! Еще когда! Ах, ты, харя, бабник! Я ему тащу мешками, поганую дурь выцарапываю, а он! Этой прошмандовке наяривает! Что – не бери в голову?! Мало того, что в паспорте штампа нет, так еще и следить надо, чтоб какую заразу в дом не принес! Даже здесь ухитряешься лезть под юбки! Ну, я тебе устрою сладкую жизнь, гад!
Послышался звук хлесткой пощечины. Из двери палаты вылетела та самая раскрашенная фифа, которая постоянно навещала Дамантова, держа что-то в руках. Дамантов выбежал следом. Но женщина оказалась проворнее. Добралась до стола медсестры, схватила ведерко для мусора – и буквально вдавила в него заправленный шприц – тот самый, что пытался вырвать у нее Дамантов. Жидкость из шприца и капельки крови с иглы брызнули ей на руки. Медсестра испуганно отшатнулась. На какую-то минуту все замерли на местах. Замер Дамантов, глядя на обрызганные руки любовницы; замерла медсестра; замерла сама дамочка, видимо, только теперь осознавшая, что творит. Летуев и вовсе не успел пошевелиться. Немая сцена. Через миг – медсестра вскочила и помчалась к заведующему отделением. Дамантов, обычно спокойный, врезал дамочке от души и без церемоний; пассия отлетела к стене, ухватилась за нее, оставляя красные пятна, и потихоньку сползла на пол. Летуев бросился женщине на помощь. А в дверях уже появились заведующий и дюжие санитары…
Конфликт исчерпался только через дня два-три. Дамочка больше в реанимации не появлялась. Медсестра написала докладную о нарушении Дамантовым режима в отделении – и его едва не выгнали домой – без лечения. С тог момента бедолага и сблизился с тихим, немногословным «товарищем по несчастью» – Летуевым. Собирались теперь в летуевской палате, за закрытой дверью – подальше от бдительных глаз дежурных сестер. Общение проходило так: в основном Дамантов жаловался на актерскую несчастную жизнь, на жадных и безмозглых баб, а Алексей внимательно слушал. Он и вообще умел слушать – за что и ценился друзьями и партнерами. А теперь и вовсе – лучше было слушать другого, чем увязать в бессмыслице собственной жизни. Однажды Дамантов даже поделился с собратом по несчастью написанными «в неволе» стишатами.
Крыло судьбы
Лист октября, как воробей, ютится на заборе:
Опустит клювом черенок – и вытянет опять.
Как глухо шаркают шаги в больничном коридоре:
Пятнадцать… тридцать… пятьдесят… сто восемьдесят пять…

А в детстве – даже у больниц хозяйничала Радость –
Снежки, прогулки во дворе, смешенье голосов…
Что ж так нелепо утекло – с дождем и листопадом,
И сколько времени ушло из жизненных часов?

Считать и мерить – не по мне. Вот в зеркале – загадка:
В нем облик мой был так хорош – тринадцать лет назад!
Сейчас же – очертила рот предательская складка,
И сетка горестных морщин окутала глаза.

Больничный старый дом в саду переменил свой «профиль» –
Здесь, вместо радостных детей, гуляет старичье.
Что правит судьбами людей? Бог – или Мефистофель?
Ах, доктор Фауст, добрый друг, все это – ни при чем…

Несколько дней после скандала Дамантов провел в подавленно настроении. Сон у него пропал; явилась нервозная суетливость; раза два Летуев уловил даже знакомый запах спиртного. Наконец, в вечер с пятницы на субботу, опять же под легким хмельком, актер окончательно доверился «корешу Лехе». Разговор, как обычно под вечер, затеял сам – Леха только слушал и кивал – тоже как обычно…
Хотя – не совсем как обычно, пожалуй. В этот день, с утра, Летуев впервые почувствовал себя в достойной физической форме. Не тряслись руки, мысли не путались, глаза не отекали и не слезились – даже нос задышал получше. А итог всему получился безрадостный. Что-то основное, внутри, стержень душевный, надежда на добро человечье, опора на верность, на крепкую дружбу и неподкупную любовь надломилось тогда еще, после разговора с Дашковым, и сложный перелом не желал зарастать! И без этой опоры Леха все падал, падал куда-то, в бессмыслицу – и это оказалось так больно и странно, что ночи он спал со снотворным, а днями просто лежал, не шевелясь, ощущая внутри открытую рану. Чем лучше становилось самочувствие физическое, тем неодолимее разрасталась душевная боль. Она пригибала Летуева к земле, как самый сильный нейролептик. В тот день ему стало ясно, что справляться с этой болью предстоит еще долго. А как справляться – Летуев пока не знал…
Даже Васяня Дамантов пришелся ему кстати – бубнит себе над ухом, вроде даже отвлекая от провальных мыслей. А Васяня разошелся не на шутку! В какой-то момент, в середине его речи, суть ее вдруг зацепила внимание Летуева. Леха даже приподнялся на койке и впервые прямо взглянул на собеседника. Да-а, Дамантов был явно нехорош: лицо какое-то синюшное, губы прыгают, глаза, как у больной собаки. Руки ходили ходуном, как с тяжелого похмелья. Говорил он с заиканием, временами бессвязно, и видно было, что слова даются с трудом – как будто гортань временами сводило судорогой:
– И понимаешь, Лехыч, после этой б…, с которой я даже не расписан, запретили всем меня навещать! Кореша-то ладно, подождут, но есть один человечек – один, без которого мне хана! Он и не навещал даже, а передавал «посылочку» через окно! Так теперь и окно задраили, ручки из рам вынули, – я в консервной банке сижу! А мне без этого – как в операционной без наркоза! Анестезия от жизни, понимаешь? Да что говорить – ничего нет в жизни – ни любви настоящей, ни веры, ничего, понимаешь? Чтобы сыграть по-настоящему выкладываешь душу, а потом месяцами зализываешь рану внутри! А без этого получается халтура, продажное фиглярство! Без женщины нельзя, а она, как камень, висит на шее! Скучно, говорят, безе детей, а куда их, в такой-то гонке? И достало все до тошноты, до рвоты – бездарные режиссеры, жадные бабы, бессмысленные халтурные сериалы, попойки с друганами! Да и друганов-то настоящих давно нет… А тут – хватает одного «баяна» на целый день – без проблем, с радостью, с терпением к близким и далеким, с уменьем ценить каждую минуту, с любовью, наконец, к женщине, к зиме, к лету, к своему непутевому ремеслу! Одна доза – и я опять человек. И возникает цель, и ясно, что и зачем в мире, и как жить – так точно, как было и в двадцать, и в тридцать…. Дамантов хотел говорить еще, но рот свела сильнейшая судорога, левая рука от плеча даже подпрыгнула, как под током. Васяня свалился на койку рядом с Лехой и прохрипел:
– Короче, у тебя окно с ручками – открой моему человечку, открой, брат! – а за окном уже слышался осторожный, тихий стук…
Лехе и впрямь доверяли медсестры – самому проветривать палату – хотели сэкономить электричество в палатном кондиционере. Знали, что Летуев этим не воспользуется. Конечно, в тот вечер Дамантов получил свою дозу. И, конечно, зачастил в палату Летуева – каждый день, до выписки. А Леха все поднимал себя с постели – буквально за шиворот, как Мюнхгаузен, и не знал, как жить дальше. А дня за два перед выпиской к нему приехала Сашенька…

Глава X. Красное пятно (прим. - повторяется название главы VIII)
Взволнованная дежурная медсестра забежала к нему в палату:
– Алексей Николаевич! Конечно, здесь реанимация, мы не пускаем… И это не жена… Но такая приличная дама… Расстроенная такая…
Никогда еще не приходилось Алексею Николаевичу так насиловать себя. И любить нельзя – и не любить тоже. И такая «зубная боль в сердце…» Выйти к Сашеньке он отказался. Смс от нее размеренно стирал в мобиле. Эти последние два дня он и вовсе не вставал с койки – лежал, без сил, без воли – ни в том, ни в этом мире! Исхудал, скулы обтянулись, и еда, и даже питье потеряли вкус – как вата, как бумага. Не мо только отказать в помощи Дамантову – ведь человеку некуда было деться от такой же самой тоски… В день, когда приходила Сашенька, резко поменялась погода – с минуса на плюс. Дамантов не мог дождаться у Лехи своего курьера. И, получив дозу, так поспешно затянул резиновым жгутом руку и вошел в вену, что сгусток крови брызнул прямо под окно, за батарею… Потом, отдыхая блаженно, возвращаясь к жизни, Васяня вгляделся в Леху и постановил:
– Не нравишься ты мне, кореш… Видно, и тебя задушила эта же бессмыслица! Давай на завтра закажу два «баяна»? Хуже тебе все равно уже не будет!
И Летуев, не в силах оторваться от кровяного пятна, согласно кивнул головой. Лишь бы успеть попробовать, пока не оформили выписку, и пока страшное пятно не попалось на глаза дежурным медсестрам.
Весь следующий день почему-то пятно не давало ему покоя. Может, и вправду, бывает счастье – и без друзей, и без любимой? И, возможно, даже без работы, без дома? Одна доза – и ты уже в раю, прямо здесь и сейчас, как говорится в рекламе! А терять ему, в сущности, нечего. Все уже потеряно. Кто не курит и не пьет – тот здоровеньким помрет? Знал, знал Алексей Николаевич все о наркомании, о СПИДе. Но снова выходить в жизнь, безо всякой анестезии, не мог. И не хотел…
И вечером накануне выписки, под руководством опытного Васяни, сам так же затянул резиновый жгут – и неловко брызнул кровью за батарею под окном…
А потом началась жизнь. Включился мобильник. Все партнеры получили инструкции, все уверились, что шеф просто «задержался в командировке». И снова объявилась Сашенька со своей любовью. И Дашков со своими наездами. И все это уже не доставало, не ранило – в том мире, границу которого он переступил вместе с Васяней. Теперь и у него появились – курьер, адреса, нужные телефоны. А главное – полная уверенность в том, что он справится со всем в этой жизни – ведь анестезия от нее теперь ему обеспечена. А какой ценой – неважно, раз выхода другого нет! …А может, и был другой выход?...

Автор: Ольга Литаврина

Оставить комментарий

Хотите оставить комментарий?

Станьте участником сообщества или выполните вход.

Комментарии

 

Вам будет также интересно

ЛЕПЕСТКИ РОЗ

РОЗЫ ЛЮБВИ РАСЦВЕТАЛИ В САДУ...
А ИХ ЛЕПЕСТКИ, ИСКАЛИ СУДЬБУ.
ОНИ ТЯНУЛИСЬ ДРУГ К ДРУГУ ЛЮБЯ...
И ВСТРЕЧА, ПОЧТИ, БЫЛА ИХ БЛИЗКА.

Читать далее...

Звезда.

Ты просто отпусти меня опять,
Ведь знаешь, что твоею я не стану.
Мне тоже пришлось многое терять,
А время, жаль, не лечит эту рану.

Читать далее...

Жестокое

О несчастной любви и разбитом сердце

Читать далее...

настроение

мне опять возвращаться к окнам тёмным ,холодным,
где не встретят меня ни любовь,ни тепло...
моё сердце,комочек холодный м мокрый,
как котёнок добром отвечает на зло!

Читать далее...

Классная рыбалка

Дым костра у речки вьется,
лодка по воде плывет.
Где-то рыба тихо бьется,
рыбака на лов зовет.

Читать далее...

Синонимы к слову «пятно»

Все синонимы к слову ПЯТНО вы найдёте на Карте слов.

Добавить произведение

Приглашаем вас добавить произведение и стать нашим автором.

Последние комментарии new :

Вспомни...
от Демьян пастушок

"Еще не поздно все исправить..." Сказал в горах один мудрец. И после этог...

Статистика

©  Сообщество творческих людей «Авторы.ру» 2011-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу сообщества.

18+