Ненужный свидетель

1

Глава I С Гименеем и без...

В тот раз Катька Васецкая вернулась домой поздно. В последнее время такое случалось все чаще, становясь больше нормой, чем исключением - и как ни пытались мать и отчим разговорить Катьку насчет причин её «загулов» - связного ответа так и не получили
Осталось только матери - растерянно разводить руками, а отчиму - и, особенно, его мамаше, тете Вале, - ехидно подкалывать нежеланную невестку, дескать, яблоко от яблоньки недалеко падает. Как мать вышла замуж уже «с приданым», - так и Катька, видно, намылилась!
Матери, которая тетю Валю ответно не жаловала, намеки насчет «приданого» казались незаслуженно обидными. Отчасти она была права: Катьку нигде не нагуливала, родила в молодости, но в законном браке, даром что муж, приезжий, не пришелся ко двору остальной родне. И все-таки уколы нового мужа и свекрови постепенно делали свое дело: и сама Катька, и остальные родные, - и даже мать как будто - привыкли к мысли, что первый муж Галины Васецкой - негодяй, соблазнил ее и бросил, а Катька - нежданный и ненужный «приплод», перенявший от иногороднего отца все его недостатки. Зато законным, нужным и важным родился второй Галинин ребенок - Андрюшка, москвич в шестом поколении, названный в честь властного деда Андрея и окончательно сплотивший Катькину мать и отчима в видимо крепкую и дружную семью.
Вот именно с рождением Андрюшки Катька окончательно и потеряла дом. Просто и бесповоротно, как и всегда в жизни.
Дело в том, что до прибавления семейства молодые Курьяновы (Катькина мать и отчим) жили у родителей Галочки, Катькиных деда и бабки. В центре Москвы, на милой улице Димитрова, в высоком уютном кирпичном доме окнами на магазин новобрачных «Гименей», рядом с «Октябрьская» радиальная.
К Димитрову тянулся задний двор, чудесный московский дворик, глухой, непроезжий, с остатками чьей-то кирпичной ограды, замечательной ледяной горкой для детей, и даже сторожкой дворника, у дверей которой вечно ютились бездомные собаки. Их можно было покормить и тайком приласкать, и они сопровождали всё Катькино детство, такое же бездомное и ненужное. До сих пор помнятся ей два любимца - «щенки-дыни», как она звала их про себя за интересный, полосками, золотистый окрас. Те буквально выросли с ней вместе, защищали и охраняли от чужих мальчишек, с ними во дворе ей было всегда безопасно - даже зимой, когда рано темнеет, и родители стремятся пораньше загнать своих чад по домам. Правда, узнать, что с ними дальше сталось, Катька так и не успела - может, оно и к лучшему!
В восьмом классе ей исполнилось пятнадцать, когда родители купили кооператив - и переехали из домашнего милого центра с домашней милой бабкой Маней - единственным любящим Катьку человечком в семье - на выселки, в далекий, холодный и неприютный район новостроек, с издевательским для Катьки названием - «Теплый Стан».
Да уж!
Неизвестно, как мать и отчим, - а Катька к Теплому Стану так и не привыкла. Никаких тебе «московских двориков» - унылые бело-серые кварталы одинаковых пяти - и девятиэтажек. Площадка для гулянья - голая, с железными скамейками и бетонными круглыми клумбами без цветов. Скучать, правда, оказалось некогда - Катьку незамедлительно впрягли в обязательное послеурочное мотанье с Андрюшкиной коляской - и время в новой квартире - до конца восьмого класса - пролетело для неё одним нескончаемым будним днем - свинцово-серым осенью и ледяным зимой, когда синели и трескались руки без перчаток и - без шапки - невыносимо ломило затылок...
В конце восьмого пошли экзамены, и Катьку на время освободили от «колясочной» повинности.
Но тут её настигла новая, горчайшая, беда!

Глава II «Цыпленок жареный...»

Да уж... Как говорила Катькина любимая бабка Маня - бывает хуже, но реже. Экзамены в восьмом считались тогда переходными, большинство учеников оставались в школе до окончания десятого - но, однако, заканчивались выдачей первого в жизни аттестата - и иметь в нем одни тройки означало для Катьки - лишний раз подтвердить мнение родных об отцовской «дебильной наследственности» и надолго почувствовать себя «никем и ничем» - и дома, и в школе. Так что нервозности в подготовке хватало! И хотя добрейшая и единственно любящая Катьку баба Маня настояла, чтоб «девочку не переводили на экзаменах и не дергали, а оставили сдавать на Димитрова и отлипли», но кончилась первая в жизни Катьки экзаменационная сессия - даже слишком плачевно. Причем с совершенно неожиданной стороны.
Все случившееся вспоминается теперь Катьке именно в связи с неудачным экзаменом по физике. Для неё, чистого гуманитария, технические дисциплины чаще всего оказывались непонятными, даже непостижимыми, и неподдающимися никакой тупой зубрежке. Школьные будни и экзамены доказали, что зубрежка вообще - таким, как Васецкая, решительно противопоказана. Память, намертво схватывая те факты, события и даты, которые (опять же, в истории и литературе) Катьку интересовали и увлекали, заставляли думать, искать мотивы поступков и причины событий - эта самая память напрочь отказывала при зубрежке. То есть, заучивать «без понятия» не получалось - даже стихи запоминались легко и сразу, только если будили мысли и ставили вопросы душе. А в физике, химии, в математике, наконец, души и мысли людей исчезали за мертвыми схемами движения неких неживых частиц и несуществующих иксов и игреков. Тесная связь этих частиц с самой обычной окружающей жизнью и бытом до Катьки тогда не доходила, а учителя, видимо, не считали нужным объяснять, что ни собрать взрывное устройство, ни выбрать по составу лучшие кремы и помады невозможно без знания химии, а траектория полета пули как раз и отслежена в потусторонней физике. Так и остались эти великие науки, с математикой вместе, навсегда за бортом довольно-таки объемного, тем не менее, к восьмому классу, корабля знаний ученицы Васецкой - к сожалению и, пожалуй, к стыду тех самых «педагогинь» родной Катькиной школы...
Разумеется, на первых в жизни экзаменах - вернее, перед ними - именно физике Васецкая и уделила больше всего времени. Математика уже благополучно проскочила (с подсказкой, конечно), а химию в тот раз сдавать не пришлось.
Шло лето, погода стояла чудесная, и на том самом московском дворе, в компании умнейших друзей-«дынь», Катька с головой погружалась - не в зубрежку, нет! - в добросовестное осмысление всех этих явлений интерференции, поляризации, фокусированных линз и действий магнитов. Каждый билет осмыслила - и даже расчертила для наглядности - самым добросовестным образом. Не осталось времени только для одного - тридцать третьего - билета. Правда, и тут удалось подстраховаться: составила (первый раз в жизни) подробную, компактную и понятную шпаргалку - и несколько раз потренировалась незаметно доставать её под партой!
На экзамен - назавтра - Васецкая явилась особенно собранной, в белом фартучке и довольно твердо уверенной в успехе. Правда, билет все-таки попался именно тридцать третий, да и физичка, хмуро оглядев нелюбимую и неспособную ученицу, посадила её готовиться прямо перед комиссией! Но твердость духа не могла не сделать своего дела! Уже через двадцать минут перед Васецкой красовался аккуратнейший тетрадный лист с чисто и незаметно переписанными сведениями из шпаргалки - а еще минут через пять, не отрывая, правда, глаз от текста, она четко и без замечаний доложила комиссии убедительный ответ на все вопросы злосчастного тридцать третьего билета! И как раз тут-то последние остатки её наивной веры в учительскую справедливость оказались растоптаны окончательно и безжалостно!
Не получив по ходу ответа никаких замечаний, Катька, как и обещали на всех экзаменах учителя, твердо рассчитывала полученной желанной четверкой разом исправить годовую тройку - а значит, и оценку в аттестате - по физике. Через стол ей отлично было видно, что все члены комиссии поставили возле её фамилии одинаковые плюсы. Она бы ещё поняла, если бы, объявляя итоговые оценки, физичка отметила, что четверку на экзамене перевесила застарелая годовая тройка. Но то, что эта физичка, зачитывая перед классом полные оценки по предмету, так же хмуро, - как будто даже злорадно, - подчеркнуто зачитала: «Васецкая, экзамен - три балла, годовая - три балла, итоговая - три балла», - именно это почему-то так больно ударило Катьку внутри.
Оставшиеся два экзамена, на которых она сидела уже полубольной, прошли ни шатко, ни валко. Позже выяснилось, что часть экзаменов была «пробной», и оценки в аттестат не шли, - но поздно: Катька свалилась со страшнейшим лихорадочным гриппом, закончившимся ещё и самым позорным осложнением, пожалуй, изменившим многое в её жизни. И маленьким единственным плюсом оказалось только то, что на оставшихся последними два школьных года семья новоиспеченных Курьяновых оставила непутевое чадо на Димитрова. Опять же по решительному настоянию любимейшей бабы Мани.
Да-а-а… А вот минус, минус-то и вылез росчерком через последующую, и без того не очень счастливую, Катькину жизнь...
Может, последующие неприятные события назревали уже давно - ведь, в отличие от волшебных сказок, в жизни - ни хорошее, ни плохое не случается вот так, в одночасье: легла спать Золушкой, а проснулась - принцессой. Но Катьке всё запомнилось именно так: на следующее после экзамена утро, расчесывая, нехотя и без зеркала, обычную свою, кудрявую русую гривку, она огорченно обратила внимание на верный гребень, буквально забитый густой плотной перхотью. Дальше - больше. Вслед за себореей (что узналось потом) нервная система «запустила» механизм жестокого выпадения волос. И пошло - поехало! Перхоть, правда, вскоре исчезла, - но, что бы Катька ни делала, чем бы ни питалась, как ни крутила хула-хуп в качестве утренней гимнастики - раз начавшись, процесс выпадения драгоценных волос никак не желал останавливаться!
К августу, когда вплотную встал вопрос о школе и потрясенная Катька напрочь отказалась предстать в своем новом виде перед одноклассниками, даже дед оказался вынужден принять участие в её, самом настоящем, девичьем горе.
Дед, вообще-то считавший, что каждый должен справляться со всем самостоятельно, в этот раз напрягся - и выдал нужную сумму, ни больше, ни меньше, - на лечение Катьки в престижном и единственном тогда в Москве, настоящем Институте красоты. Весь август Катька исправно посещала кабинет косметолога, втирала в голову некую целительную мазь и безропотно подставляла ее под электрическую расческу с импортным названием «Д'арсенваль».
Видимо, какой-то «фундамент» роста волос и был тогда заложен, но факты, как говорится, оставались «налицо»: в десятый класс Васецкая явилась в сентябре не похорошевшей и округлившейся, как другие, заласканные родителями после экзаменов, маменькины сынки и дочки, а наоборот, угрюмой, худой, даже истощенной, и главное - с видимыми потерями волосяного покрова. Её тотчас окрестили ехидной кликухой «Васецкая - бескосецкая», - и намечавшееся было внимание одноклассников вмиг пошло на убыль...
Вот в таком, полнейшем и всеобъемлющем раздрае, и начала прежняя лидерша Катюша Васецкая свой предпоследний учебный год.

Глава III Игра слов

Впрочем, как всегда, самые неприятные переживания Катьки Васецкой, как и вообще чужие переживания, вряд ли могли бы надолго заинтересовать любого, даже очень сочувствующего, читателя. И не стали бы мы тратить на них - ни время, ни многотерпеливую бумагу. Если б не одно обстоятельство, оказавшееся таким важным для позднейшего официального расследования. Правда, в двух словах о нем, пожалуй, не расскажешь...
Дело в том, что Катька - писала стихи. Трудно сказать, хорошо это или плохо. В свете последних событий - скорее плохо, чем хорошо. А раньше даже равнодушная школа считала Катькин дар - полезным и серьезным. В самом деле, ребенок с детства не нудит и не капризничает, а смирно сидит за тетрадками и «развязывает руки» молодым родителям! А позднее - может начиркать стишок для классной стенгазеты. Или «отметить» в стихах какое-то политическое событие - войну во Вьетнаме, например. Или, наконец, занять место в школьном, а дальше - в районном и городском поэтическом конкурсе! Неплохо для престижа школы, тем более, элитной, английской, в которой бессменно училась Васецкая.
И сформировалось странное умение рифмовать как-то само собой, без внимания домашних - собственно, так и прошло все формирование человечка по имени Екатерина Васецкая. Первый стих Катька сочинила в шесть лет. В то время, заодно с двоюродной сестрой, она училась писать дома, по купленным бабой Маней прописям. Буквы запомнила быстро, но никак не могла расположить на строчках красивые палочки - мешал упрямый большой палец. У сестры, наоборот, палочки получались ровными и красивыми, а память на буквы отсутствовала. Так и помогали друг другу помаленьку. Пока однажды, готовясь выбросить очередную тетрадь с кривыми палками - уродцами, Катька взяла и начеркала в ней связные и слитные строчки, да ещё в рифму! Тетрадь все же выбросили, - но стишок Катьке запомнился. И потом, в школе, - палочки, правда, так и не выровнялись, но учительница, Евдокия Степанна, помогла-таки ей правильно «уложить» на чернильной ручке непослушный большой палец. В школе Катька сочинять и записывать стихи продолжила. Сочинялись они как-то сами собой, легко, к каким-то значимым для Катьки событиям. Первое, то самое, сочинилось в момент окончательного развода родителей. А написано было вовсе не о том! Даже наоборот:
Зима.
Лес стоит тих и хмур,
Весь он в инее блестящем.
Тихо дятлы шуршат,
Белки шишки шелушат...
Второе, тоже о природе, сложилось, когда мать окончательно запретила родному отцу видеться с Катькой:
Пролетело лето. Жаль, конечно!
Клен краснеет около рябин.
Солнце заглянуло к нам в скворечню
С красками и запахом долин...
К одиннадцати годам, когда в семье Курьяновых появился Андрюшка, уже не одна тетрадка пылилась на Катькиной полочке с книгами. Но, чем больше становилось в ней стихов, - тем больше родные, самые главные - мать и отчим - теряли к ним, как и к ней самой, - казалось Катьке - всякий интерес. Это притом, что оба - люди культурные, выпускники химфака МГУ (вместе с Катькиным отцом!). Отчим даже продолжал работать на факультете, впоследствии дослужившись до доцента! И, конечно, в уютном доме напротив «Гименея», на кухне, собирались интеллигентские компании, рассуждавшие о будущем науки, и отчим увлеченно распевал под гитару модные тогда песняки бардов:
Все перекаты да перекаты,
Послать бы их по адресу!
На это место уж нету карты,
Плыву вперед по абрису.
И долго слово «абрис» не давало Катьке покоя, пока она сама, в словаре, не нашла его значения - «в данном случае, примерный чертеж местности». Вся остальная суть разговоров ускользнула от её внимания, но незнакомые слова, имена бардов и их стихи она запоминала накрепко и потом сама же разыскивала тех, кто казался ей достойным внимания, - Визбор, Галич, Никитины...
Так, постепенно, и растекалась её жизнь, как неухоженная деревенская речушка, - по двум руслам. В одно русло Васецкая окуналась в школе и дома - правильное, серое, с обязательной долбежкой непонятных и ненужных «предметов» и такой же обязательной «помощью по дому» - подмести, разобраться в шкафу, вынести мусор. И совсем другое - красочное, живое и волшебное - ждало её по вечерам, втайне ото всех, под видом «чтения по программе» в её одинокой комнатушке. Соответственно, и чтение по программе частенько заменялось стихами Гумилева, и «Мастером» Булгакова, и даже запрещенной Набоковской «Лолитой».
К девятому классу стихи Васецкой дошли-таки до её класса, и она будто бы слегка прославилась. Русичка регулярно ставила ей пятерки за сочинения, не менее регулярно их зачитывая. А одна из родительниц, имевшая отношение к научным кругам - её считали родственницей академика Келдыша - сравнивая Васецкую с неспособной одноклассницей и рекомендуя в подруги своей дочери Леночке, - произнесла фразу, которую и Леночка, и Катька, и эта одноклассница запомнили почему-то на всю жизнь!
Однажды и Катька, и эта одноклассница одинаково проштрафились у Леночки в гостях. Пили без взрослых чай и вроде бы разбили - не самую ценную - чашку. Именно узнав об этом, Леночкина мама и выразилась - веско и непонятно:
- Запомни, дочь: что позволено Юпитеру, то не позволено быку!
Фразу долго потом пересказывали в классе, гордясь её заумностью и непостижимым смыслом. Причем всем и сразу стало ясно, что Юпитер - именно Катька, а бык именно та самая, не блещущая талантами, подружка.
В девятом, правда, и Катька, и Леночка - насчет подруги история умалчивает - уже знали легенду древних греков о любовных похождениях верховного божества - Зевса. Знали, что Зевс-таки крепко погуливал от законной супруги, Геры, примерной хранительницы супружеских уз. Что римляне, покорив греков, дали их божествам свои имена, сопутствующие им и поныне. Зевса и Геру окрестили Юпитером и Юноной, Афродиту - Венерой, прошлись по всем! И любвеобильный Зевс-Юпитер частенько соблазнял женщин в обличье быка, скрываясь от супруги. Так, например, соблазнил и похитил Европу - кажется, в Третьяковке девочки видели чью-то картину...
Собственно, похождения главного божества греческого пантеона как раз и стали запретными для остальных быков, тоже, по идее, отменно способных к любви...
Неизвестно, на почве ли этой древней мудрости, или на какой другой - но с самого седьмого класса Юпитер и бык - Катька и одноклассница Алька дружили - неразлей-вода!

Глава IV «Между двух берегов...»

Да-а, зашагала сейчас техника, прямо семимильными шагами (кстати, а сколько это - миля?) - каждый школьник мотается с мобилой, в классы заказывают интерактивные доски - учись - не хочу! И все-таки, в точности так же, как раньше, когда деревянные школьные парты ежегодно «обновляли» салатовой краской, и бледные росчерки школьного мела плохо читались с дальней «Камчатки» - в точности так же, в казенном двухэтажном милицейском здании, плакала в кабинете дознавателя моложавая женщина лет сорока, в дорогом и модном цветастом платье... Плакала, сидя напротив молоденькой некрасивой девочки в грубоватой неяркой форме - яркая и уверенная Галина Андреевна Курьянова. Плакала горько, собирая морщины на ухоженном лице, размазывая тушь и подводку около ресниц... И девочка - дознаватель, сама по молодости готовая заплакать, никак не могла взять в толк - почему такие близкие, такие умные и чуткие люди - дочь Васецкая и мать - так и не собрались -вдвоем, без никого, посидеть на кухне старого дома по улице Димитрова и поговорить или даже молча попить крепкого чаю...
Девочка-дознаватель (раньше говорили «следователь») - Вера Линева - отнеслась к доверенному ей делу добросовестно. Тем более, что дело это, на первый взгляд, простое и обыкновенное - чем дальше, тем больше настойчиво затягивало её внутрь событий, в глубину отношений - внутрь того самого, тайного Катькиного мира. И чем больше затягивало, тем более непонятным и запутанным становилось, бросая тень на самых, вроде бы, уважаемых и безупречных «фигурантов». И приходилось Вере подолгу заслушивать» - и классного руководителя Зою Евграфовну, и зав. лабораторией НИИ, госпожу Кобурнееву, и Альку Гончаренко; и Леночку, и, наконец, всю многочисленную родню, не исключая и необъятной тети Вали.
До матери Вера дошла в последнюю очередь. Как раз тогда, когда в ее руки попала эта старая тетрадка. Попала не сразу, так как этой многострадальной тетради пришлось пройти разные экспертизы – и почерковедческую (с удивившими Верочку результатами), и на отпечатки, и даже - на состав и группу крови, пропитавшей её с обложки до последнего листа. И сейчас, как две подружки, Верочка и Галина Андреевна - сидели над ней, боясь оторваться. Сидели и перелистывали страницы. И обе знали, что будут читать - и слушать - до конца...
Они читали, сопоставляли, и постепенно вырисовывалась ясная вроде бы картина. Особенно ценным оказался рассказ Альки, лучшей подруги Васецкой.
«Правда, дружили девчонки - каждая по-своему. Катька - по-книжному, даже немного по-мужски - как Похищенный и Катриона у Стивенсона, как Френсис и Генри Морган у Джека Лондона в «Сердцах трех» - преданно, безоглядно, до конца, все напополам, все радости и горести - вместе. А Алька - по-своему, по-женски: готовая делить все радости, но в то же время - не отказывать и другим, более выгодным, претенденткам. Благо, и ходить далеко не нужно. Ближайшей претенденткой на дружбу оказалась новенькая Леночка - та самая, чья мать «дружила» с академиком Келдышем и оставляла девчонкам раз в неделю вкусный ужин с третьими блюдами в большой пустой квартире на Ленинском проспекте. Отказываться от такой дружбы Альке и в голову бы не пришло! Тем более, все выглядело поначалу вполне невинно: стали дружить втроем, посиделки на Ленинском обзывали дружно «пикниками на обочине» - прямо по Стругацким!
И только к весне наивная Катька спохватилась, что инициатива в дружбе плавно перетекла от неё к перспективной и небедной Леночке, а она вроде как становилась лишней... Таким оказалось первое знакомство Васецкой с хитрым и гладеньким женским предательством. Первый урок - урок себялюбия и настоящей житейской хватки: «Рыба ищет где глубже, а человек...»
Дома перемену в Катьке не сразу, но заметили. Правда, истолковали тоже по-своему. Простая крестьянская душа, баба Маня, и раньше считала чтение книг «пустым и бездельным» занятием. А тут - поделилась с дочерью - мол, Катька от своих книжек стала совсем не в себе. Из школы идет домой третьей дорогой, - целый крюк мимо Репинского сквера - говорит, что сочиняет стихи. Почти ничего не ест. Уроки и вовсе забросила. А главное – май на дворе, погода - благодать! А она - нет, чтоб на улице побегать - домой придет – шасть на диван, и до ночи - лежит, читает. Часто, вроде бы, и глаза на мокром месте. Надо что-то придумать, а то и школу не закончит, так и выйдет со справкой!
Мать, против обыкновения, бабку послушалась. Она обеспокоилась настолько, что даже в школу сходила. В том числе и стихи дочери показать - а вдруг, и впрямь в них какая-нибудь «неврология»! А вышло все наоборот. Завуч школы Курьянову выслушала внимательно, показала Катькины сочинения на доске Почета - и заверила, что страшного ничего нет просто у девочки затянулся переходный возраст, да ещё отчим в семье… Надо ей помочь, обеспечить положительные эмоции. И предложила записать Катьку во взрослую литературную студию на Чистых прудах, к своей знакомой там девочка и опыта наберется, и словарный запас пополнит. Опять же - подружится с единомышленниками, повысит самооценку, а то после болезни - завуч выразительно провела по своей, не слишком густой макушке, намекая на Катькину недавнюю, как назвали её в Институте, «органическую аллопецию» - после болезни Васецкая мальчиков даже как будто стесняется. Какая уж тут девичья гордость! А там, где «об этом» не знают, может и повысит самооценку!
Мудрая завуч оказалась-таки права! Катька сходила и записалась в литстудию. Эти еженедельные литературные тусовки оказались единственным, что помогло ей выжить, не сорваться, и ни разу не показать - ненавистной? Нет, скорее, достойной зависти! - Леночке - свои настоящие чувства. Какие? Не разобраться! Просто - весь май, до конца десятого класса, запомнился Катьке почему-то не уроками, любимыми или нелюбимыми, и даже не двойками по заумной алгебре и не насмешками физички Васильевой, - чей сын учился в одном классе и имел кликуху Васька - а совсем, совсем другим!
В то время казалось, что все занятия в школе заменила одна - мучительная, невыносимая, нескончаемая - большая перемена. И Катьке целыми днями, без конца, приходилось выстаивать в длиннейшем школьном коридоре, куда выходили двери классов. Выстаивать - будто глядя в высокое школьное окно с облупившейся голубой краской на подоконнике... Стараясь не смотреть, как, каждую перемену, в уголке возле кабинета физички, обсуждая что-то веселое, толпится кучка одноклассников, в основном - девчонок. И каждую перемену в центре внимания оказывается обаятельная Леночка. Все бы ничего, да только Алька, бывшая верная подружка, каждую перемену теперь не отлипала от тесной компашки - собственно, от Леночки, конечно! И хотелось - быстрее бежать домой, антрекоты возле единственной бабы Мани, и до вечера валяться на диване, с головой окунаясь в похождения неразлучных Зверобоя и Верной Руки - друга индейцев и разрывая сердце горестной историей Белого Бима - черное ухо...
А в выходные (хорошо, что одно воскресенье), которые раньше весело мчались в компании неизменной Альки, на вынужденных прогулках в затерянных уголках старой Москвы сами собой «приходили» стихи:
Камень.
Брось камень – круги пробегут по воде,
И снова сомкнётся вода.
Закат опечалится; кончится день;
Уйдет, не оставив следа.

Наплачься - и высохнет слёз твоих след;
Простись - и уймётся тоска.
Ход времени вечен на этой земле;
Сон долог; река глубока.

Река глубока, и густа синева.
Ты низко над ней поклонись,
И сладко закружится вдруг голова,
И странно захочется – вниз…

Всему в этом мире положен предел.
Ничто не оставит следа.
Иди - разбегутся круги на воде,
И снова сомкнется вода

Глава V «Хованщина»
Еще одной причиной полного забвения всего, что училось на уроках, - на этот раз, причиной приятной - стала для Катьки солидная и важная тусовка в литературной студии.
Правда, Васецкая проскальзывала на «занятия» и сидела в уголке тихо, как мышка, боясь обнаружить свое ничтожество в компании самостоятельных, ярких и, как казалось, очень взрослых парней и девушек. Настолько тихо, что никто особо и не замечал её присутствия, принимал за припоздавшего читателя, благо, «занимались» студийцы в помещении библиотечного читального зала. Так что по-настоящему знакомство Катьки со студийцами произошло позже. И даже вдали от привычных библиотечных стен. А вблизи как раз от той самой, «маетной» для Катьки, родной специальной английской школы.
Почти через дорогу от школьного двора в Лаврушинском переулке - на первом этаже знакомого домишки в азиатско-русском стиле, где и сейчас размещается основная экспозиция Третьяковской галереи. Катьке особнячок был знаком давно – частенько прогуливала в нем уроки, особо выделяя зал иконописи, огромное и почему-то притягательное «Явление Христа народу», да еще очаровательные портреты Боровиковского. Но в лекционной аудитории, где в тот вечер собрались студийцы, бывать ещё не приходилось. Тем сильнее поразил её замечательный лекционный урок из серии «Три искусства» в связи музыки, слова и живописи. В тот раз речь шла о композиторе Мусоргском - и о его предсмертном портрете, кажется, кисти Репина...
И вся жизнь Мусоргского, и особенно этот портрет - нагое страдание в бледном одутловатом лице с красноватыми мешками возле потухших глаз - глаз тяжело пьющего человека, больных, с желтоватыми склерами и сетью набухших темных жилок. Глаза почти и не смотрели с полотна, и тем живее вдруг пронзал беглый, упрятанный в тяжелых веках, ускользающий взгляд на зрителя, словно крик о помощи, из самых глубин души...
Не очень молодая, но видимо, очень знающая женщина-лектор рассказывала о жизни Мусоргского так, словно была с ним рядом - талантливым, больным и непутевым человеком. Чуть снисходительно, как строгая старшая сестра, хвалила за «несомненные музыкально-творческие удачи», запомнилось название оперы - «Хованщина» И строго же журила за «неумение бороться с собой», «приверженность дурным привычкам» и «погоню за удовольствиями». Студийцы - частью дремали на мягких уютных лекционных стульях, частью - тихо переговаривались. Некоторые даже нагло поджевывали редкую в то время жвачку в душистых пластинках. И, конечно, для всех оказалось «шоком» - так выразилась руководитель студии - «беспардонное поведение Васецкой». Собственно, единственной, кто слушал лекцию безотрывно.
На очередное замечание лекторши - дескать «Мусоргский не до конца учел в своем творчестве веяния времени, а дурные привычки и вовсе остановили последовательность его творческого развития» - Катька неожиданно встала, точно в классе, из-за парты, - и, краснея от общего внимания, но четко и уверенно, произнесла:
- Уважаемая дама! Уголовный суд и тот учитывает смягчающие обстоятельства и допускает презумпцию невиновности! А у вас - уже и вина доказана, и смягчающих не обнаружено, и приговор подготовлен. А мне вот кажется - на этом портрете сами глаза – нас с вами, зрителей - из глубины просят: не судите, да и не судимы будете. Так, кажется, по Библии?
В тесной малой лекционной на миг повисло мертвое молчание - даже бумагой не шуршали. А затем ошарашенный голос лимитчика Андрюхи Голомаги с запинкой выдал:
- През-умп-тция... что?
И как по щелканью тумблера включился звук. Бледная лекторша, хватаясь за сердце и тыча в Катьку толстым пальцем, стонала:
- Ты не доросла ещё! Ты права не имеешь!
Руководитель студии, Людмила Смурова, продираясь ей на помощь с последнего ряда, возмущенно блеяла:
- Что такое! Это непростительно!
А остальная аудитория просто и откровенно «прикалывалась», хихикая и кукарекая, над комизмом ситуации. Конечно, тот лекционный вечер был их последним общим вечером в Третьяковке; конечно, лекторша накатала жалобу на их «неуправляемую группу» - и выездные занятия студии в «святилище искусств» - накрылись. Для Катьки этот факт, как оказалось, имел и минусы, и плюсы. Плюсом стало то, что группа, наконец, заметила её существование - и даже, как выразился неформальный студийный лидер Ленька Колган - нашла в Васецкой «креативную личность»! А минус - минус обнаружился гораздо позднее, крылся он гораздо глубже - и навсегда развел ничего не подозревавшую Катьку и злопамятную Людмилу Михайловну по разные стороны баррикад.
Занятия окончательно «водворились» в читальном зале родной библиотеки на Чистых прудах - и началось постепенно и незаметно, плавное «восхождение» Катькиной непутевой звезды...
Мужская часть литстудии, составлявшая явное большинство по отношению к женской - Катьке и ещё двум манерным «поэтессам», пишущим в бледно-томном стиле декаданса - как бывает, сразу и бесповоротно «заценила» в ней все: и новую кудряво-пепельную прическу, и «псевдохипповый» прикид, и даже сногсшибательные познания: в то время читать в подлиннике Библию могли только самые продвинутые любители словесности; кроме, разве что, повернутых сектантов, но все знали, что это - не про неё!
И Васецкая, в душе безнадежный романтик, счастливо «оперилась» в лучах мужского внимания. Оно, как бальзам, залечивало застарелые раны - и дома, в семье, и в школе, с Алькой, и даже на экзаменах - с ехидной физичкой Васильевой. И оказалось, что в незаметной тихоне-школьнице -есть та самая изюминка, что так притягивает мужественных мачо! И эти самые мачо, как выяснилось, своим вниманием Катьку, в общем-то, и не оставляли - вплоть до тех злополучных экзаменов и страшного года после них! И желанное тепло и внимание так оживило затейливый мир Катькиной души, что и стихи стали получаться - светлее и радостнее. Могла бы случиться и та самая первая любовь - и пошла, пошла бы совсем по-другому неустоявшаяся и прихотливая, как вода в ручье, единственная Катькина жизнь. Правда, мать и бабка считали, что думать о женихах ещё рано, да и «недоучившиеся лимитчики» из Литинститута - плохая пара для Катьки. Но сама она друзей-студийцев, да и людей вообще, по этим меркам не оценивала, планов никаких не строила - а просто жила и -в кои-то веки! - радовалась. А вместе с ней радовались и её стихи. Правда, по-своему...
Тот сердится, что я не вижу цели,
Другой - что мне не жаль пустого дня;
И все бы, разумеется, хотели
Достоинствами наделить меня!
Чтоб я была и собранной, и строгой,
И попусту не тратила бы дни;
И непременно шла бы той дорогой,
Какую в жизни выбрали они.
Но меж других, уверенных и строгих,
Есть племя непохожих - как и я;
И каждому даны свои дороги,
Своя мечта - и молодость своя...
И потому - я больше не исправлюсь!
Я уступаю радостной Весне!
А там - в конце - мой поздний кроткий август
Расскажет людям сказку - обо мне...

Глава VI Братцы – кролики

Да-а, такого времени никогда ещё не было в жизни Катьки Васецкой! Даже летом она не слонялась, как раньше, никому не нужной, от улицы Димитрова к Теплому Стану, а жила по весьма напряженному графику. И график касался не только еженедельных посиделок литстудии, где назревали те самые страшные глубинные последствия ее наивности и простодушия. Не только! График - о чем частенько с гордостью проговаривалась по телефону Катька все той же неверной подруге Але - в основном зависел от её, Катькиной, работы! Вот так! Незрелая школьница, всегда в ожидании материных рублишек для девчачьих «пикничков», приживалка «на всем готовом», как не забывала отметить ехидная неродная бабушка - тетя Валя, отныне Васецкая по-настоящему заводила будильник перед работой, имела свою, лаборантскую, зарплату, и лелеяла надежду обновить за лето свой потрепанный и перешитый «гардеробчик»!
И на работу она устроилась сама, с подачи вездесущего добрейшего Андрюхи Голомаги, благо к лету как раз повезло получить свой собственный паспорт! И не куда-нибудь, а в научный Институт с красивым непонятным названием - Стругацкие отдыхают! - ИВНД и НФ. Институт высшей нервной деятельности и нейрофизиологии - ни больше, ни меньше!
Эх, знать бы тогда Катьке, отчего не держатся лаборанты в секторе млекопитающих! А впрочем, могла бы сама догадаться, если б не застили глаза детская гордость и желание пофорсить в компании! Но - об этом потом.
А пока, едва дождавшись последних майских учебных дней, Катька достала лучшие шмотки - хорошо ещё, что в Институте лаборанты ходили в белых халатах – отчаянно подкрасилась - от застарелого комплекса - и в понедельник уже поступила в ведение сразу двух научных сотрудников и кандидатов естественных наук! Вернее, сотрудниц и кандидаток, как ни нелепо это звучало. Ибо начальницами Катьки оказались две, на её взгляд, немолодые дамы, лет где-то сорока пяти, совершенно разные - и по внешности, и по характеру, и даже по специфике работы - но, как выяснилось позже, решавшие одну и ту же глобальную проблему - реакции гипоталамуса в мозге млекопитающих на разного рода-раздражители. Зачем это нужно и какой вклад в науку могла внести данная реакция – Катька тогда не задумывалась, а потом и вовсе разуверилась в её значении. Но это потом. Пока же - каждая из дам представилась и с гордостью продемонстрировала новой лаборантке свое, так сказать, поле научной деятельности.
Первую звали Зоей Иванной Кобурнеевой. Рост у Катьки, по тем временам, считался высоковатым - 174; а Зоя выросла ещё выше, да к тому же весом, как три Катьки. И единственным, что в её внешности можно было назвать небольшим, оказалась голова - круглая, довольно изящная женская головка, - но с почти катастрофическим отсутствием волосяного покрова! Катька всегда считала, что большего поредения волос, чем испытала она сама, не существует. И только теперь убедилась в обратном. Свою шевелюру Зоя Иванна полушуткой называла «эмбриональным пухом». И, опять же в отличие от Катьки, не только не скрывала этот пух под косичками и шапочками, но, наоборот, даже слабеньким начесом никогда не пользовалась - пусть, дескать, «голова подышит»! Столь же бесшабашной – чтоб не сказать нагловатой - предстала Зоя Иванна и в отношении коллег: могла пошутить перед запертой кабинкой туалета, что кто-то «никак не может просраться»! И в отношении шефа-завлаба: не раз Катька по её заданию, перед «шефским» отчетом о работе, старательно перечерчивала на чистую кальку старое пожелтевшее исследование опытов бог знает какой давности! И - самое главное и самое страшное, но обнаруженное позднее - в отношении закрепленных за ней подопытных животных. Но это потом. Вначале Катька лишь ухватила полную бессмысленность её труда и явное очковтирательство начальству - и. с радостью входила на третий день в комнату ко второй «шефине» - собранной и аккуратной Анне Александровне Янсон.
И, как это частенько бывало в Катькиной нелепой жизни, знакомство с ней не обошлось для Катьки без курьезов. Ровно в девять, с бьющимся сердцем, новая лаборантка постучалась в дверь Янсон - и, не получив ответа и никого не обнаружив, волнуясь ещё больше, поплелась в знакомый отсек, к Кобурнеевой. Зоя Иванна, с утра оживленная, с развевающимися кустиками регионального пуха на розовой головизне, всплеснула руками:
- И где ж она, наша аккуратистка? Пошли искать!
Вместе с Катькой они из конца в конец двинулись по серому лабораторному коридору, заглядывая во все двери. Дошли даже до стенда «Лучшие люди», где портрет Янсон висел в самом центре, стройная, хрупкая, немолодая дама с аккуратно взбитой седоватой прической и белоснежной блузкой под строгим костюмом - полная противоположность простецкой и точно слегка неряшливой Зое Иванне. Которой, кстати, на стенде не оказалось. Дойдя до конца коридора, Зоя безо всякого стеснения, решительно потащила Катьку ко входу в дамский сортир - и принялась, как ни в чем не бывало, «простукивать» закрытые кабинки в поисках коллеги. Да мало того! Когда из-за крайней дверки и впрямь показалась Анна Алексанна, как казалось Катьке, с неудовольствием оглядывая её красную физию, - Кобурнеева и тут отмочила дежурную шуточку:
- И что, - как просрались, Анна Сана? С утренним облегченьицем вас!
Катька готова была сквозь землю провалиться! А Анна Сана спокойно моя руки над раковиной, «познакомилась» с ней- и уже сама повела Катьку в свое единоличное «царство».
Таким отныне и установился график Катькиной работы: первые два дня у Зои Иванны, и первые три на одной неделе – у Янсон. Катька работала - вернее, отлынивала, переписывая пожелтевшие кальки – в комнатушке Кобурнеевой, а конец недели добросовестно посвящала проведению настоящих научных опытов с Анной Санной.
И жизнь, прямо скажем, налаживалась! За полным отсутствием свободного времени Катька разом покончила с дурной привычкой валяться целыми днями на диване, «отключаясь» с любимой книжкой - и, соответственно, удостоилась похвалы добрейшей, но простодушной бабы Мани, искренне считавшей чтение - «полным бездельем». И это - только начало! Отпала нудная повинность по выходным являться в Теплый Стан с визитом к дружному семейству Курьяновых, где Катька, над порцией обеденного супа, теперь уже от матери выслушивала мысли о своем «разгильдяйстве, безделье» и «неумении учиться»! Отпала надолго, до осени, ведь появилась радостная возможность проводить выходные с дедом и бабкой на съемной даче. От занятости и «востребованности» - по выражению школьного учителя обществоведения - Катька отдохнула и отвлеклась от тоскливой весенней ломки в отсутствие подруги Альки. И, наконец, появилась отрадная возможность - шмотками и дорогой косметикой поднять самооценку на уровень прежнего, свободного общения с противоположным полом. Благо, в общении этом в литстудии недостатка не ощущалось! Студийцам, - казавшимся Васецкой взрослыми и мудрыми- приезжим пацанам-третьекурсникам – нравились и Катькины грустные стишата, и сама она, причем, самым серьезным образом. Однажды, когда она, болея ангиной, пропустила очередное занятие, и бабе Мане под вечер ввалилась компашка студийных мальчиков во главе с заботливым Голомагой. Даже Людмила Михайловна не смогла остаться в стороне. Часа два на небольшой кухоньке бабы Мани они выжимали сок из принесенной свеклы и варили с немыслимыми целебными травами обыкновенную картоху в мундире – которую затем же дружно и с аппетитом съели со вкусным «топленым» маслом бабы Мани! Выпили бы и свекольный сок - но из-за редкостной паршивости предпочли чаек с малиной. Катька, краснея от нежданной заботы, стеснялась - и бабы Мани, и визитеров. И особенно - Андрюхи Голомаги с теплой, явно неравнодушной, восторженной улыбкой. И совсем не заметила - в отличие от бдительной бабки, кстати, - как сухо и официально держала себя Людмила Михайловна. Настолько официально, что бабка, не утерпев, «подколола» «педагогшу» перед внучкой: «Не знаю, я университетов не кончала, может, ваша воспиталка и ученая, и умная, только души, обыкновенной человеческой, в ней с гулькин нос, даром что писательница!» На что внучка машинально поправила бабу Маню, что Смурова у них - не «писательница», а «руководительница». И впервые задумалась - ведь и впрямь, никогда ни одного «своего» словечка Л.И. не читала в студии, на публике. Или молодежного «суда» боялась или вправду, сама ничего не может? Мысль появилась и пропала - разве до Людмилы Михайловны Катьке, когда чудесный Голомага смотрит на неё с улыбкой! Просто, видимо, плохое настроение у человека выдался в тот день. Так и подумалось: человек. Человек, руководитель, сочинитель. Все эти термины словесности, кроме нелюбимых манерных «поэтессы» и «писательницы», были мужского рода. Так и Смурову Катька себе «в женском роде» не представляла.
А зря...

Глава VII Снова - здорово!

В последний раз Галина Андреевна Курьянова посетила дознавателя всего через месяц после «заведения дела». Собственно, дело потому и доверили недавней стажерке Верочке Линевой, что оно представало уж больно простым: ни тебе подозреваемых, ни исполнителей, ни, тем более, «заказчиков» преступления. Да и было ли оно, преступление? Если б не дотошная «девочка Верочка» - как прозвали её в отделе - может, и самого дела не стали возбуждать. А теперь, через месяц общения, Галину Андреевну, хоть и не без тайного раздражения, почти тянуло в кабинет к Верочке. Хотелось поговорить, как будто с непутевой дочерью, - спросить неспрошенное, узнать незнаемое... И только сегодня, в их последнюю встречу, Галина Андреевна решилась высказать безобидной Верочке свои тайные опасения, которые с самого начала удерживали её от излишней откровенности. Решилась после того, как Верочка обмолвилась: вот дочитают они вместе памятную школьную тетрадь, и надолго, а может, и навсегда, похоронят её в материалах закрытого дела в пыльном правоохранительном архиве. Тут-то и прорвало светскую сдержанность ухоженной молодящейся дамы:
- Ах, Верочка, я так волнуюсь! Валерий Борисыч Курьянов, мой муж, такой интеллигентный человек, доцент МГУ на кафедре. Вы понимаете, и так уже стали чесать языки... И его мать, Валерия Васильевна... Словом, скажите - можно ли мне забрать и самой уничтожить злополучную тетрадку? Уж больно недобрым, въедливым и желчным человеком она писана... А главное, главное… Слишком много неудобных подробностей знает автор о нашем семействе! Не дай бог, кому то станет об этой тетрадке известно!
Верочка удивилась и перевела глаза от бумажек на столе на вдруг покрывшееся краской лицо - не такой уж и молодой, в общем, дамы. Хотела что-то сказать, а потом решительно вновь открыла желтоватые листки в бурых, уже прошедших лабораторию, пятнах.
- Я, конечно, Галина Андреевна, думала, что сейчас другое важно... Но раз так - давайте уже дочитаем до конца. Дальше тут идут данные официального расследования. Ознакомлю вас с окончательным заключением по делу. А с вещдоками - поступим согласно закону!
Теперь уже Галина Андреевна, в свою очередь, собралась возразить худенькой серьезной девочке, похожей, как сказала бы дочь, на «ботанку» из старших классов. Но тоже промолчала. Да и что она могла возразить? Не зная законов? Не зная до конца содержание неудобной тетрадки? А главное - не ведая, кто же тот умник, что долгие годы, с недоброжелательным интересом, следил за стыдными тайными мелочами в жизни интеллигентнейшего, почти профессорского, академического семейства Курьяновых? И не вылезет ли вновь его «злобное рыло» в некрасивой путанице последних событий? И с таким же недоброжелательным интересом «убитая греем» мать вновь приготовилась слушать - благо, никому, кроме них с Верочкой, доступа к пресловутому «вещдоку» не было!
В тот раз, навещая болящую Катьку, Голомага дружески (и только ли?) поинтересовался, все ли в порядке с её первой в жизни работой? И, конечно, Катька с жаром заверила - что да, все в полном порядке, она одна на двоих начальниц, «пашет, как лошадь», без продыху - до скуки ли тут? И постаралась больше темы работы не касаться. Почему? Да очень просто! Отказаться от единственной возможности «приводить себя в порядок» было абсолютно выше её сил! Именно по этой причине Катька и гнала от себя «дурацкие» мысли и лишние сомнения. Она и сама не помнила, когда впервые поймала себя на мысли, что её работа больше не кажется такой гениально-научной, важной и благородной, как казалось в самом начале? Может быть время первого посещения вивария? И ей захотелось, как уже много раз, вернуться назад, осторожно перебирая заново запутанную цепочку событий...
В виварий Катька попала не сразу - недели через две после начала трудовой деятельности. И, разумеется, не знала и не задумывалась о его нужной - и страшной - роли в деятельности Института. Знала только, что и Кобурнеева, и Янсон ставят опыты, чертят графики подъема и спада активности в коре головного мозга... Словом, в третий от начала работы понедельник Зоя Иванна, в ожидании контроля начальства, и послала Катьку за очередным подопытным...
Кролики и мыши находились в здании на четвертом этаже. На пятом - улитки, ящерицы и почему-то пиявки. О назначении этажа шестого Катьке пока знать не полагалось - рангом не вышла. Да ей и не хотелось. Напротив! Всегда любившая животных, Катька поднималась в виварий нехотя и даже как бы из-под палки: ей там с самого начала не понравилось.
Странно - помещение вроде не грязное. Вроде зверьки сидят в клетках, кажется, ни в чем не нуждаются - не жалуются. Или не могут? Странной была атмосфера, царившая в виварии. Такая, что даже собственные проблемы Катьки отступали на второй план. Заходя в виварий, она будто бы попадала в место, где бессловесно, серо и безвыходно царила одна большая беда – беда и страдание, и немая жалоба безобидных домашних существ. Такая, что перехватывало горло. Такая, что Катька вцеплялась в деревянную переноску с подопытным кроликом - и кубарем летела вниз по лестнице, туда, где ходили обычные люди, очень образованные и интеллигентные, а не какие-нибудь там мясники с рынка!
Иллюзия рассеялась в конце первого месяца. Начиналось с малого. В один «прекрасный» день Катьке пришлось убедиться, что лаборантское отделение в кабинете Кобурнеевой служило не только для того, чтобы ей удобнее было уединяться за железной дверцей с пожелтевшими кальками графиков. Оказалось, что именно там интеллигентные образованные дамы из виднейшего научного Института и ставили свои архиважнейшие научные опыты! А для этого - бедного кролика выволакивали из деревянной переноски и накрепко фиксировали в зажимах на железном станке. По первости Кобурнеева долго забалтывала Катьку - дескать, маленький надрезик, все под полным обезболиванием, тоненький электрод в ранку - и обратно, набирать вес и очухиваться. Собственно, поначалу так и было. Почти. И обезболивание было, и кролик не дергался - видимо, и впрямь не чувствовал. И пока Зоя Иванна ловко оголяла от кожи верх маленькой бедной черепушки, Катька старалась ни о чем не думать. И потом, когда шефиня сверлила в черепушке дырочку. Когда вставляла тоненький электрод, подсоединенный к самопишущему устройству - как на ЭКГ. И даже ещё потом, когда измученный зверек забивался в дальний угол своей клетушки на четвертом этаже.
И уж совсем потом - когда кролик стал рваться на одном из опытов, и оказалось, что неряшливая шефиня плохо очистила края раны, началось воспаление, и пришлось в образовавшийся гнойный карман сбоку черепушки сыпать полпузырька левомицетина...
И Катька все ходила на работу, все копировала никому не нужные графики, и старалась - и не могла - не обращать ни на что внимания...
Но в тот день, с утра, Васецкой впервые так тяжело стало подняться и собраться на работу. Кстати, ездила она на работу с улицы Димитрова, а Институт, по стечению обстоятельств, располагался почти напротив материнского дома - в том самом Теплом Стане, на той самой улице Бутлерова, талантливого русского химика.
Так вот, в тот день Катька сильно замешкалась, собираясь на работу. Так, что даже ранняя пташка - баба Маня - крикнула ей из кухни, чтоб «кончала лодыря гонять, ты теперь трудовой человек, а не Симон-гулимон какой!» И Катька, наконец, убралась из дома, и все-таки опоздала в Институт, а там Кобурнеева, красная и напряженная, как всегда перед научным отчетом, раздраженно обозвала её «шалавой». И снова пришлось тащить многострадального крола, который, по наблюдениям Катьки, был совершенно не в себе от постоянной ноющей головной боли.
Принял академик, шеф Зои Иванны. У Катьки тряслись руки, и Кобурнеева сама, грубо дергая, зажала зверька в железные тиски. И когда на электрод, вставленный в дырочку на маленькой черепушке, опять подали ток, - кролик, одинокий и беззащитный в этой камере пыток, рванулся так, что вырвал самописец, и повредил себе лапку. Катьку, стоявшую в дверях лаборантской, вдруг страшно ожгло изнутри в голове, как будто это в её черепушке взорвался разряд тока. Сразу стало темно, и она, прямо в белом халате, свалилась на неряшливый пол захламленного кобурнеевского кабинета…
На следующий месяц её полностью перевели под начало Янсон.
На первый взгляд, дело шло у Анны Александровны совсем по-другому. Никакие старые схемы она не подделывала, на отчетах не нервничала, попусту Катьку не загружала. За месяц Васецкая «отошла» и даже примирилась с появлением у Янсон нового кролика для опытов. Ведь Анна Алексанна зверька не мучила, привязывала осторожно, операцию на черепушке проводила тщательно и чисто, следила за самочувствием и опыты ставила редко и лишь в случае необходимости, - если матерьяла старых наблюдений не хватало. А раз так, то и у Катьки, наконец-то, получилось не обращать на ненужное внимания.
И жили ли бы они с интеллигентной аккуратной Анной Алексанной душа в душу, если б...
Через месяц, к концу серии опытов, не, случилось самое страшное событие в Катькиной такой еще недлинной жизни!

Глава VIII Мементо мори

Впрочем, не стоит так сразу о страшном. Были ведь тогда же и приятные моменты в необыкновенной летней жизни Катьки Васецкой. И, конечно, связанные с литературной студией. Ещё в начале июля, после неудачного отчета у Кобурнеевой, когда Катька ходила сама не своя и даже отдалилась от верного и недоумевающего Андрюхи Холомаги, к ней, совершенно неожиданно и как снег на голову, у всех на виду - сама - подошла руководитель студии, Людмила Михайловна Смурова. И бедная наивная Катька так и расцвела от любезной улыбки и от предложения - «устроить авторский вечер; почитать свое, свежее...» Радостный Голомага, провожая Катьку, проговорился, что это он упросил Смурову помочь «талантливой и одинокой будущей звезде». Все в студии знали, что Смурова живет недалеко от Чистых; одна, с двумя детьми, что любит привечать «молодых и талантливых», правда, в основном, мужского рода, и что в последнее время все чаще старается зазвать Холомагу к себе. Как и то, что Андрюха, будучи старше Васецкой, давно живет самостоятельно, в общаге Литинститута, на полных птичьих правах, и одно время мечтал найти себе «свободную москвичку без комплексов». Но сейчас - к ним с Катькой - какое это имело отношение?
И Катька принялась готовиться к авторскому вечеру.
Никогда не была она тщеславна, и уж тем более не обольщалась по поводу своей внешности. Скорее, наоборот! Даже в самые трудные времена (времена «частичной аллопеции») у неё, как ни странно, оставались в классе верные поклонники. Просто в жизни, как обычно, те, кто нравился ей самой, ни в худшие, ни в лучшие времена не обращали на неё внимания. А те, кому нравилась она, почему-то оказывались неинтересны... И только там, в литстудии, с Холомагой, вроде бы все получалось, как мечтается - ответно, верно, по-настоящему... Радость взаимной симпатии так украшала Катьку, что каждый студийный «поэт» и «прозаик» впервые серьезно отметил про себя - ведь у Васецкой и фигурка в самый раз - может, высоковата, 174 полных - но модельная! Ножки и ручки – маленькие, изящные, перчатки 7 размер, обувь 37-й. А уж с новой прической её лицо просто затмило остальных девиц в студии,- глаза зеленые, как виноградины на солнце, носик маленький, полные яркие губы - и милые пушистые кудряшки надо лбом...
Разумеется, в такой момент Катьке особенно хотелось предстать на вечере - пусть не супермодно, но достойно. А на ловца, как известно, и зверь бежит - шляясь в выходной по Гумму, Катька ещё в начале июля наткнулась именно на то, что искала. Финский брючный костюм из кремовой, эластичной, немаркой и немнущейся ткани сделал её фигурку такой, что даже завсекцией защелкал языком, увидев её выходящей из примерочной. Костюм оказался один, и только личное обаяние помогло Катьке уговорить так удачно подвернувшегося заведующего «отложить» его до двадцатого числа - дня выдачи зарплаты в Институте.
Так что уже на следующий будний день - в понедельник - как никогда серьезная и собранная Катька с головой погрузилась в опыты Анны Александровны, стараясь убедить саму себя, что кролик - не мыслит, не чувствует, не понимает, что с ним творят, и уж тем более, не может быть, как у Есенина, «братом меньшим» её, Катьки Васецкой!
Ненавязчивый аутотренинг, благодаря аккуратности Янсон и спокойному нраву подопытного, позволил Катьке мужественно продержаться аж до пятнадцатого июля. У руководства - того самого академика - зрела даже надежда, что старательную лаборантку можно будет, где-то, как-то, потихонечку подключить снова к беспомощной и недовольной Кобурнеевой...
Но тут приблизилось то самое окончание опытов. На последнем испытании Катька позволила себе даже погладить серого питомца, мечтая о том, что крольчишка выйдет на пенсию, кто-нибудь из персонала заберет его с собой, на дачу - и начнется его настоящая, спокойная и сытая жизнь. Кажется, кто-то упоминал даже, что «опытные отходы» бесплатно раздаются всём желающим. Робко и неуверенно Катька подумывала даже о том, чтобы взять крола себе, отвезти на съемную дачу, вылечить, восстановить... А осенью, если не получится забрать, просто оставить в благодарность дачной хозяйке.
Но вышло всё по-другому.
Пятнадцатого числа, в понедельник, спокойно и осторожно отвязывая «меньшого брата», Янсон поглядела на привычно стоявшую в дверях с деревянной переноской Катьку и произнесла:
- Тему мы закрыли, теперь будем обрабатывать результаты до осени. Наконец-то, отдохнешь от беготни по этажам и таскания тяжестей. Теперь слушай внимательно: по окончании любой темы подопытный матерьял оформляется на списание.
- И что - можно его забрать? - не выдержала Катька. \
Изумлению Янсон не было предела:
- Как забрать? Я же говорю: на списание! Списывают - на шестом этаже, в морге. Завтра отнесешь наверх, там комната с такими же станками. Привяжешь, как я, бинтиком. Вот шприц - одноразовый, как положено. Смотри - набираешь дополна обычного воздуха. Вот здесь, - Янсон завернула ушко многострадальному питомцу, - под ухом, самые большие и толстые вены. Вводишь шприц в вену - и ждешь, пока не выйдет весь воздух. А дальше - одна минута, - и все! Отвязываешь тушку - и несешь в темную комнату, уложив в пакет с надписью, - Янсон показала пакет «Испытания, май - июль ...го», - кладешь на другие пакеты, записываешь в журнал на тумбе, расписалась - и свободна!
Заметив, как побледнела Катька, Анна Алексанна сочла нужным её подбодрить:
- Да не бойся, в год такого материала наберется случая три-четыре, не больше. Вот тушку, пожалуйста, можешь забрать - дома суп приготовите!
Прижав к себе деревянную переноску, Катька глядела на шефиню и пыталась понять - это с ней самой что-то не в порядке? Почему умные, образованные, ученые дамы считают «списание подопытного материала» - обычным делом? И - самое страшное: если везде в науке работают такие же умные и ученые - как уберечь от них тех самых, жалких до боли «меньших братьев»?
И все же Катька, законопослушная, ответственная и привыкшая ещё доверять в жизни умным и ученым дамам - все же Катька не посмела ослушаться! Всю ночь она провалялась без сна,- а утром, перед работой, стащила у бабки из аптечки таблетку элениума.
Средство как будто подействовало - голова сделалась тяжелой, и мир вокруг погрузился в белесую вату. Сквозь эту вату Васецкая дотащилась до работы и ровно в девять, без опоздания, стояла у двери лаборантской в кабинете Янсон - ни дать ни взять -стойкий оловянный солдатик! И чуткая, ученая, привыкшая работать с самыми сложными системами - нервами и корой головного мозга - сама заботливая мама - Анна Алексанна Янсон - так и не заметила, что у самой Катьки глаза были с утра точно такими - застывшими и оловянными. Определила только, что для «списания» Катьке вполне хватит времени до обеда - и назначила дальнейшую работу на начало послеобеденного графика - ровна на четырнадцать ноль-ноль. С чем и отпустила лаборантку на работу в виварий.

Глава IX Жизнь после...

Чуть приволакивая ватные ноги, Катька - в первый раз не по лестнице, а на лифте - поднялась на четвертый этаж, в знакомый виварий.
Кролик сидел в своей клеточке и, как обычно, потянулся к ней, зашевели л ноздрями. Катька частенько таскала ему из дома сочные толстые капустные листья. Листья она принесла и сейчас - но руки, хоть и ватные, так дрожали, что крол сумел ухватить только один - остальные посыпались на пол. Крол опять потянулся за ними - и легко перелез из клетки в деревянную переноску. Бедный зверушка - он так доверился человеку, что на Катьку даже элениум действовать перестал. В ужасе, буквально сквозь остатки белесой ваты, она взлетела на пятый этаж и из последних сил привязала зверька на станке - таком же, как в лаборантской у Янсон.
И только тут огляделась. Сквозь серые ватные клочья прямо в глаза ей вплыл длинный зал, весь металлический, холодный и жуткий. Три станка в ряд, разгороженные серыми пластиковыми ширмами. А по периметру - три толстые железные двери, от которых даже издали несло неживым холодом. И единственно живыми в этом каземате оставались она сама и махонькая серенькая тушка, беспомощная в железных тисках.
Катьке стало - хуже некуда. Тот самый неживой лютый холод, полез из-под железных дверей - ровно три, каждая напротив смертельного станка. Безвольно, как робот, Катька разорвала упаковку одноразовых шприцев и набрала в толстую иглу целый кубик обычного воздуха; вернее, так: смертного воздуха этого страшного вытянутого зала. Словно со стороны, Голодно смотрела, как её руки сами вонзают иголку бедному серому комочку в самую толстую вену - за ушком, как выпускают воздух - до упора. И когда «меньшой братишка» задергался, не сводя с неё глаз, Катька, чувствуя, как снизу ползет по её собственным венам неживой скальпелем прямо по запястью - там, где нащупались синие жилы. И, не чувствуя боли, теряя жалкое сознание, опустилась на пол, наваливаясь на металлические опоры пыточного станка, прося прощения, прощения у замученной жизни.
Лаборантку Васецкую спасли. Уже после обеда, не видя её в своем рабочем отсеке, дотошная Анна Алексанна поднялась на лифте на пятый этаж - и быстро и профессионально сама оказала первую медицинскую помощь. Сама же сунула тушку в черный пластиковый мешок с порядковым номером - и вынесла за мертвую железную дверь. И совсем неожиданно - в первый раз в жизни - сложенные у ледяной стены черные мешки с порядковыми номерами не порадовали её, как обычно, ожиданием итоговой премии и праздничного семейного ужина, а вдруг резко кольнули под сердце - остро, как толстая игла однокубового шприца с воздухом.
В августе Катька, как-то естественно и бесповоротно, «выпала» из дальнейших планов работы Института высшей нервной деятельности.

Глава X Неавторский вечер

Самое смешное - хотя какой уж тут смех! - что финский кремовый брючный костюм так-таки и достался Васецкой. И Катька, притворяясь перед самой собой наивной и недалекой, отлично знала, почему эта последняя магазинная обстановка не приносит ей желанной радости.
Знала - но старалась «спрятаться» от этого знания за важными мыслями об авторском вечере. Теперь, позорно изгнанная с работы, она вполне располагала для этого временем.
А недавнее изгнание - и впрямь - обернулось настоящим позором.
Васецкую, с забинтованной пока рукой, официально вызвали в дирекцию Института. Присутствовал сам руководитель сектора - небезызвестный академик. Начальник отдела кадров немолодая полная дама. Председатель тогда ещё бывшего профсоюза. Зоя Иванна с Анной Санной. И, в довершение позора - мать и отчим, Курьяновы. Секретарша директора аккуратно вела протокол. «Слушали... Постановили...»
От лица институтской общественности Катьке было высказано все, что не давало ей влиться в «нейрофизиологический» коллектив: что слишком молода и слишком красится; опаздывает иногда на работу («Хотя, - ехидно вставила Кобурнеева, - живет буквально через дорогу!»); неаккуратно перечерчивает нужные схемы. И - главное! - «самым вопиющим образом срывает проведение научных опытов»! Закончив излагать обвинительное заключение, Катьке, как приговоренной к высшей мере, дали последнее слово. Васецкая, точно в школе на устном экзамене, стояла перед сидящими за длинным столом учеными и молчала. Ей было непонятно - как в песне - почему им непонятно то, что так понятно таким разным героям её любимых, настоящих, книг. Непонятно, какой вклад в науку вносят пожелтевшие кальки Кобурнеевой. И даже аккуратненько выстриженные черепушки кроликов в лаборантской у Янсон. Её не знакомили ни с одной научной работой, - ставшей результатом кроличьих пыток. Она сильно подозревала, что и в работе всего Института научные удачи высверкивали, как искры, одним разом из тысячи. Зачем же тогда пропадали эти тысячи кротких, бессловесные, доверчивых» к человеку, жизней?
Но спросить об этом - здесь! - оказалось не у кого. И Катька, почему-то вся красная, как преступница, слушала «последнее слово» их семьи в исполнении матери и отчима, дяди Валерия. О том, что «упустили негативные черты», «не уследили за чрезмерным гримом» («гримом» - как в актерской уборной!), «не придали значения отдельным фактам» опозданий. Что намерены «принять адекватные меры», «не допустить впредь»; просят не заводить трудовую книжку с порочащей записью. Катька смотрела, как кивала одобрительно суровая кадровичка. И, уже выйдя из здания Института, так же молча плелась за внушительной интеллигентной парой - матерью и отчимом - и слушала, как рассуждает мать.
- Всю жизнь, всю жизнь только и жду - откуда из-за тебя посыпятся камни! Бабка уследить не может, к нам не хочешь - поступай в ВУЗ.
И уже обращаясь точно к отчиму:
- Разве можно нашего Андрюшу оставить под её присмотром? Надо будет что-то с ней делать после школы, и баба Маня жалуется...
- Вот же препакостное, не наше, семя! - это, видимо, намек на Катькиного отца-подлеца, бросившего мать с малышкой на руках.
Втроем перешли через дорогу. В жилой квартал, к кооперативному дому, действительно, расположенному напротив незадачливой Катькиной работы. И, уже у входа в подъезд, Катька замедлила шаг, отпуская семейную пару от себя, подальше. Постояла, пока «родители» вошли в подъезд, и решительно пустилась к автобусной остановке. На Сокол, потом на пригородный автобус - и до съемной бабы-Маниной дачи. К любимым книгам, где собаки Качалова дают людям лапы, где всем миром помогают потерянному Биму - черное ухо и где маленький принц Сент-Экзюпери говорит Лису серьезно и печально: «Мы навсегда в ответе за всех, кого приручили!»
В понедельник Васецкая вернулась в Москву и, как обычно, утром вышла на ту же работу - сдавать дела вновь пришедшей лаборантке. |К кроликам её больше не допускали.

Глава XI НеЧистые пруды

Две недели, положенные на отработку по КЗОТу, пролетели кувырком, но к авторскому вечеру Васецкая подготовилась не на шутку. Даже, как и всегда, оказалось, что нет-таки и худа без добра: Катька на фоне нехороших «кроличьих» событий так похудела и постройнела, приобрела во взгляде такую неотразимую «грустинку», что вся мужская основа литстудии буквально носила её на руках. Калганов сам распечатал на компе - тогда ещё большой редкости - её стихи. Было принято ещё до чтения раздать их всем студийцам.
Милый Голомага - какой-то, правда, робкий в последнее время - «договорился» со Смуровой - поставить Катькины стихи в программе Авторского вечера первыми, перед выступлением следующей чтицы - некрасивой очкастой Ванессы Денисовой. И потихоньку шепнул Васецкой, что ребята договорились с выступления Денисовой сбежать, и лучше «отметить» первое выступление «принцессы Слова» в уютной кафешке у метро «Тургеневская». Катька, конечно, подводить Денисову не собиралась - невнимание к своему, выношенному, - она-то знала! - ранит больнее, чем все педсоветы и все профсоюзные собрания,, вместе взятые! И, невзирая на собственный нервный мандраж, заранее улучила момент - отвести невзрачную, но, возможно, умнейшую «коллегу» в сторонку - и благородно предложить собственное, первое, место. Реакция Денисовой, видимо, действительно, неглупой, Катьку удивила. Могла бы и насторожить, но у выхода на Чистые уже ждал верный Голомага, и думать о плохом не хотелось - до дрожи!
А Ванесса, уже спеша к выходу, неожиданно схватила Катьку за руку - и, глядя в глаза, серьезно и безо всякой творческой зависти, отчетливо зашептала:
- Катюня, ты ещё нашу Михайловну не знаешь... Не смотри, кто первый, кто последний, главное - валерьянки напейся. Или чего покрепче! Очередь и до меня ещё дойдет, а умирать первой страшно...
Тут между ними втиснулся восторженный Колганов, потрясая Катькиными красиво перепечатанными стихами, - и настроение общаться пропало. Да и не получилось бы ничего менять
Авторский вечер налетел, как цунами, ровно в следующую среду, на подъеме удивительно хорошего настроения и особенно хорошей мягкой и сухой августовской погоды.

Глава XII Квартирный вопрос

Накануне выступления Катька, одна в своей комнатушке, в последний раз вчиталась в любезно распечатанные Колгановым строки. Вчиталась дотошно и самокритично. Она вообще относилась к своим стихам» иной раз даже чересчур въедливо. Могла бесконечно «править» уже написанное, добиваясь, чтобы слова ложились друг за другом мягко и легко - как в хорошей песне. Шло лето, а стихи подобрались с каким-то «зимним» настроением:
Акварели
Хрупка лесная красота,
В незолотой вуали снежной, -
Как будто акварель с листа
Сошла и тает в дымке нежной...
Нет солнца - но откуда свет?
Стволы деревьев - точно тени –
И тонких веток силуэт
Рисует тайны сновидений...
Я здесь, в чертогах пустоты,
Как птица, рассыпаю трели,
И в памяти - твои черты
Размыты, как на акварели...
Васецкая перелистнула страницу и подумала о том, как определить свое отношение к стихам - своим и чужим? И ещё - к музыке и картинам. Объяснить то, что виделось внутренним зрением, получалось у Катьки редко. Но всегда и безошибочно определяла она «настоящие» и «ненастоящие» картины и книги. Настоящие - любимые импрессионисты, настоящие - Ван-Гог и кубический Пикассо. И ненастоящие - Шилов, Церетели... Стихи - песни Окуджавы, неуклюжие строчки из «Нерва» Высоцкого - настоящие, а «своевременные» опусы Асадова, Рождественского - нет! «Детство» и «В людях» Горького - настоящие, а «Мать» и всякие там «Буревестники» - ни Боже мой!
Только сейчас ей стало ясно, что настоящие «создания» любого искусства - просто должны быть живыми, питаться настоящими чувствами, горячей кровью, отнимая часть души у автора. И если душа эта - скупая, и черствая, укрыта корой тщеславия или Отблеском Золотого Тельца - стихи, музыка или картины не тронут сердца зрителей и слушателей- и винить их не за что, винить во всем автор может только себя! «Веленью Божию, о муза, будь послушна! Обиды не страшась, не требуя венца, - хвалу и клевету приемли равнодушно, а не оспаривай глупца!»
Какая жалость, что пушкинская строчка не пришла ей в голову позже всего-то на несколько часов!
На новой страничке оказался стих, как будто тоже «зимний» по настроению.
Все пройдет. Всё пройдет и забудется.
Без дневной суеты и тревог
Ночь - мохнатая злая верблюдица -
Не спеша переступит порог...
Я введу её внутрь уверенно:
Я давно уже все поняла -
Если радость и горе измерены,
Мне напрасно чего-то желать!
Я - как Ночь. Я бездомная странница...
Все пройдет. Ничего не останется.
Вроде ничего. Свои стихи Катька тоже хорошо различала:«ненастоящие» - или дорабатывала, или забывала. А приготовленные на сегодняшний вечер - все были из «настоящих», Где она слышала эти слова любимого Пастернака:
«И нужно - ни единой строчкой
Не отрекаться от лица;
И быть живым. Живым - и точка
Живым - и точка! До конца...»
Случайно или намеренно - теперь не вспомнить - но на вечер Катька опоздала.
Колганов - вместе с внимательным Андрюхой Холомагой - раздал распечатку стихов каждому на стол заранее, все и пришли - заранее: почему-то чувствовали, что вечер окажется страшно важным для студийцев и, конечно, для самой Катьки. Так и получилось.
Катька вошла в читальный зал на полчаса позже - разрумянясь, расплескав возле лица «пепельные кудри, в том самом, единственном брючном костюме, и с радостью - полупочувствовала, полууслышала - общий вздох - возглас восторга - ах, какая! При всей её зажатости, это придало сил пройти на трибуну уверенно и «не дергаясь».
Представляться нужды не было - собрались все свои, а начав читать стихи, Катька о начальной растерянности и думать забыла, как и всегда, когда её увлекал сам предмет серьезного разговора. От волнения и робости она и впрямь удивительно похорошела. Студийцы смотрели и слушали, не отрываясь. И только Смурова, занимавшая справа от Катьки неизменное место в «президиуме», слушала и смотрела небрежно, наклонясь над исчерканным вкривь и вкось листком.
Последним Катька прочла самое печальное стихотворение, написанное после памятных событий в Институте. Она знала как-то глубоко внутри, что все отобранное на сегодня – то самое, «настоящее». И так неосторожно - собралась, успокоилась - и наивно «открылась», как на ринге, для точно для рассчитанного удара...
Мне надоело складывать слова,
Мне надоело говорить и слушать!
Вечерняя густая синева,
Благослови мою больную душу!
Мои стихи мне больше не нужны –
Я отреклась от прежних суеверий;
Уйду на берег сонной тишины,
И затворятся каменные двери...
Склонясь к её бездонной глубине,
Отчетливо увижу отраженье;
И до конца останется во мне
Медлительная радость погруженья...
И люди не узнают никогда,
Как отойдет дыхание земное,
И тишины тяжелая вода,
Не торопясь, сомкнётся надо мною.
Наступило общее, натянутое, как струна, молчание - в нем отчетливо и ясно возник, будто сам собой, полувздох-полувсхлип-полувозглас сразу общий от стола Голомаги:
- Какие прекрасные, прекрасные стихи!
Голомага закашлялся - и опять все замолчали. Катька уже вернулась в зал, сидела за своим читальным столом, снова вся красная от смущения - и ясно видела, что все головы, как по команде, повернулись в сторону «президиума» Смуровой. Еще мысль мелькнула: «Играют, как в спектакле...». Неуместная и неуважительная мысль!
Но, если её, эту мысль, продолжить, то теперь главная роль перешла к Людмиле Михайловне - пусть и не такой юной и не столь привлекательной, зато владевшей неким тайным знанием - точно как владеет ударом хороший и опытный боксер на ринге!
Катьке вначале показалось, что Смурова, как и всегда на авторских вечерах студийцев «мужественного» пола, ограничится небольшим доброжелательным вступлением, передавая инициативу теплому и взволнованному «залу». Но все пошло иначе. Где-то уже с четвертого предложения Катька, как кролик перед удавом (опять кролик!), неприлично уставилась в белесое от пудры напряженное лицо Людмилы Михайловны, не имея сил оторвать глаза от этого сотни раз—виденного узкого и излишне раскрашенного яркой помадой, рта. Слова вылетали из него, как плевки. И, как плевки, попадали на слух выборочно, напоминая «профилактическую беседу» в отделе кадров нейрофизиологического Института.
- Способности есть, это несомненно... Но, кроме владения словом, автору необходим жизненный опыт, знание жизни - все, чем он и делится со своими читателями. Ни опыта, ни знания жизни у Васецкой нет, разве только наличествует отменнее знание художественной литературы...
Помолчав, она продолжила:
- Полуталант в искусстве гораздо опаснее настоящего таланта, ибо прельщает неопытного автора ложными надеждами...
А в конце - тоном судьи, зачитывающей приговор:
- Думаю, все со мной согласятся: Екатерина Васецкая - человек весьма закрытый, в общении с другими, как раз и нужном для обретения жизненного опыта, на мой взгляд, не нуждается. А читать классиков - лучше и удобнее - дома! У нас много народу в студии, а зал маленький. Как раз сегодня поступила заявка на членство от приезжего из глубинки, абитуриента литинститута, Валентина Шемшуры! Он и займет место Кати! А Катеньку – не навсегда, на время, мы попросим поработать, поучиться, повзрослеть, наконец. А накопит жизненного опыта, знания жизни - милости просим опять к нам! Вы согласны?
Тут Смурова и сама почувствовала гнетущую тишину, повисшую в читальном зале. Ничего, даже близко похожего на обычное, живое и свободное обсуждение, не наблюдалось.
Девочки сморкались, ребята не поднимали глаз. Голомага - и вовсе куда-то исчез... Ну что ж, молчание - знак согласия! Людмила Михайловна решительно приосанилась и впервые прямо взглянула на Катькину понурую фигурку... Право, лучше бы уж ей этого не делать!
Катька не защищалась, не спорила. Молча и по-детски, как могла, держала точно рассчитанный удар. Молча собрала свои тетрадки, сунула в серый холщовый рюкзачок, молча подняла глаза на ребят, силясь улыбнуться, но смогла только не заплакать. Закинула рюкзак на плечо и, словно вслепую, пробралась к выходу. И все-таки, уже оттуда, уже совсем, навсегда уходя, сумела-таки, храбро и беззащитно, улыбнуться своим единственным друзьям - Ванессе Денисовой, умнейшему Колгану, и даже растерянному новичку, Шемшуре, так и не посмевшему занять её стул:
- Смешной получился вечер. Какая-то сплошная минута молчания, правда?
И пока обессилено «сползала» из «президиума» Смурова, пока Колганов, не выдержав, отшвыривал стул, порываясь на помощь, пока пыталась что-то выкрикнуть Ванесса, с мокрыми глазами, полными слез, - Катька легко открыла старинную тяжелую дверь у и растворилась в сумерках библиотечных коридоров...
У входа в библиотеку, прямо на каменных ступеньках, сидел Голомага. Никто здесь не мог его видеть, никто из студийцев; на остальных ему было плевать. Голомага в светлых брюках на замшелом камне, рвал какие-то листки, курил - и плакал. Плакал, ничего не видя за стеклами запотевших очков. Все ещё улыбаясь, Катька на секунду присела рядом – тронуть его за плечо. Не оборачиваясь, он прижал щекой её руку, с усилием подбирая непослушные, больные слова:
- Понимаешь, Катюня, - Людмила в студию москвичей не приглашает: ей удобнее с нами, с лимитой. Квартирка у неё недалеко, трехкомнатная, шикарная. Двое детей, правда, уже школяры, в основном, заботятся о себе сами; опять же - бабульки на выходные. А у нас она - как в гареме - выбирает на пробу- неважно, что старая, зато у нее условия, - может, кто-то и женится! А тебя она сразу просекла - оттого и ко мне прилипла. Я уже неделю с ней живу... Второй курс, денег на общагу не хватает. Кать, ты прости, прости, Кать ладно?
И все тыкался в ладонь мокрым носом, - как бездомный щенок...
И Катька вспомнила! Вспомнила, как предостерегали её Бог знает, от чего, некрасивые и немосковские студийные девчонки; вспомнила, как Ванесса Денисова, сама пугаясь своей смелости, после своего разгромного авторского вечера, шептала ей в коридоре:
- Да-а, здесь защитника и принца не найдешь! Здесь только секонд-хенд – после Людмилы...
А главное - нашла давно забытую в памяти картинку - первый авторский вечер новенького, приезжего, неженатого и симпатичного первокурсника литинститута: как кто-то заранее хлопал за последними столиками, как Людмила пресекала всякую критику его неуклюжих и топорных строк и как в конце, нисколько не стесняясь аудитории, приобняв парня за плечи, кокетливо пропела:
- Меня так заинтересовало ваше творчество, Гера! Хотелось бы ещё как-нибудь подробнее о нем поговорить...
Вечер, закончившийся полным Гериным триумфом, отмечали до ночи на квартире Смуровой. Катьку ещё тогда удивило, что почти все ребята-студийцы свободно ориентировались в её большом жилище.
Катька погладила Голомагу по мокрой щеке - и снова, уже сквозь слезы, улыбнулась: вот он, тот самый, неприкрашенный, жизненный опыт! Ещё бы чуть-чуть, ещё несколько кроликов и несколько Смуровых на её пути - и опыта накопилось бы вровень, чтобы заслонить беззащитное сердце...
Катька машинально перешла трамвайные пути и примостилась на лавочке у Чистого пруда. Она все никак не могла отделаться от жалких, шевелящихся, как красные червячки, аккуратных губ Людмилы Михайловны. Вместо лица Смуровой вдруг привиделось тонкое, нежное кроличье ухо с аккуратным красным сосудиком, убегающим от страшной иглы воздушного шприца. А потом Катька увидела себя саму - как тяжело и тихо закрывает за собой дверь мигом взорванного криками и стуком стульев читального зала. Вот она на лавочке, с запрокинутой головой, - чтобы кровью из носа не закапать кремовый финский костюм. Вот отнимает бурый платок от лица, достает и рвет, как Голомага, ненужные теперь бумаги со стихами... Встает, переходит улицу и растворяется бесследно в потоке машин и людей.
Сумерки сгущались за окном казенного кабинета дознавателя Верочки Линевой.
Верочка заканчивала чтение - и руки Галины Андреевны Курьяновой уже тянулись к запачканной бурым школьной тетрадке. Вера накрыла тетрадь рукой, Курьянова поджала губы. Верочка сделала вид, что не заметила, и продолжала читать, уже сухие милицейские сводки.
…Несовершеннолетняя гражданка Васецкая, находясь в состоянии шока, пересекала улицу в неположенном месте, невзирая на поток встречного транспорта... Вина водителя «Тойоты» в небольшом превышении скорости ...Гражданка сбита легковым автомобилем... Тело пролетело ...
- Простите, - не сдерживаясь, раздраженно перебила ее Курьянова, - нельзя ли по-человечески, без этих терминов!
Верочка подняла голову:
- Без терминов? Можно. Это только в сериалах прекрасная героиня эффектно падает перед машиной, запрокинув мраморное лицо... Катенька Васецкая как будто шла, ничего не видя. И просто споткнулась о колесо мощного джипа... Кости лица и голова раздроблены. Помните, вы её не сразу опознали? Вся в крови, одежда порвана, мятая кошелка на боку. Думали, приезжая, Москвы ни разу не видела... Направили в морг Склифосовского. Дело передали мне, даже хотели взять на особый контроль. Вроде криминала никакого, но уж очень все подозрительно: москвичка, школьница, мама- папа, училась неплохо, работала, друзья, подруги... Как же такое могло случиться? Извините, Галина Андреевна, но вы-то сами как думаете?
Вопрос Верочки застал холеную Курьянову врасплох. В данный момент её интересовало совсем другое - кто является автором записей в неудобной тетрадке? Сможет ли этот автор и далее следить за стыдными подробностями жизни её благополучного научного семейства? И - главное - как уничтожить эту тетрадку, чтоб все, в ней записанное, не дай Бог, не стало известно у мужа на кафедре? Хотелось уговорить юную следовательницу отдать тетрадь, не хотелось ссориться... И Курьянова ответила - первое, что пришло в голову:
- А что думают в школе, на работе? В студии, наконец? У Кати были прекрасные учителя. Прекрасная работа. Да и Людмила Михайловна Смурова – доцент литературного института, прекрасный знаток человеческой души...
Получилось что-то не то, и Галина Андреевна замолчала. Верочка ответила охотно и подробно:
- В школе считают Васецкую не самой успешной, но, в общем, беспроблемной девочкой. Разве что, вы уж простите, Галина Андреевна, слегка обделенной родительским вниманием. Например, - Верочка вновь прямо заглянула в покрасневшие глаза ухоженной моложавой дамы, - было известно вам или вашему супругу, что Катюша ждала ребенка?
Кровь отлила от лица Курьяновой:
- Мне.?.. И моему мужу?! Я впервые... Неужели и об этом написано в этой скверной тетрадке?
- Да нет, успокойтесь, Галина Андреевна. Как раз об этом в тетрадке - ни слова. Это обычные данные экспертизы. Знакомим вас с ними просто по факту закрытия дела. Дела о несчастном случае. И последнее ... Вы знаете, Галина Андреевна, глотните, если что, водички... Дело в том, что экспертизой установлена абсолютная невиновность водителя!
- Зачем мне водичка? Мы ведь никого ни в чем не обвиняем. Чем быстрее дело закроют, тем лучше, - нам категорически не нужна никакая огласка, тем более, таких фактов! - зачастила потерпевшая.
- Подождите, - почти перебила Вера, - наверное, вы не поняли! Вот акт экспертизы, ознакомьтесь с ним внимательно. Установлено, что сердце вашей дочери разорвалось... Буквально за несколько секунд до столкновения...
Рабочий день следователя Линевой давно закончился. Закрывалось служебное здание, оставляя лишь дежурного на пульте и пустой сегодня обезьянник... Несколько раз тревожно заглядывал Верочкин непосредственный начальник... А моложавая, солидная научная дама, комкая лист экспертизы, все не могла взять себя в руки, все плакала и плакала напротив Верочки, по-настоящему, по-детски, навзрыд, размазывая тушь по пудреным щекам и модную питательную помаду по подбородку, все шепча непонятное Верочке хохлацкое слово:
- Доню моя... Донюшка, кровинка, горькая моя...

Глава XIII Память

Похороны и поминки стараниями Галины Андреевны прошли добротно, солидно, без лишней помпы. Приглашены были и одноклассники, и студийцы, и сотрудники Института высшей нервной деятельности Кобурнеева и Янсон, и, конечно, скромная интеллигентная Людмила Михайловна Смурова. Пришла свекровь, тетя Валя, Валерия Васильевна Курьянова. И Алька Гончаренко. И даже незаметная Верочка Линева. Галина Андреевна строго - настрого наказала ей - по закрытии дела не оставлять в деле никаких тетрадок.
Говорили речи о ярком даровании, о повышенной чуткости к миру, о безвременной кончине, о том, что жизнь нелепо оборвалась... За поминальным столом солидно пили и закусывали. Только двое повели себя ни к черту и чуть не сорвали гладкое официальное мероприятие: бабка Маня, Мария Васильевна, сильно плакала, сразу захмелела и, видимо, поэтому после первого тоста ушла, уехала домой, на улицу Димитрова. А когда кинулись за ней в прихожую, неприлично заявила:
- Раньше надо было заботиться, раньше внимание проявлять. Чего уж теперь-то соловьями разливаться!
И ещё один - студент Литинститута, которого Людмила Михайловна представила как своего «будущего мужа», - Андрей Голомага. Тот тоже - сразу напился, за столом демонстративно устроился подальше от будущей жены, а когда окончательно развезло - при всех кинул ключи чуть не в лицо бледной Людмиле Михайловне, схватил в прихожей свою спортивную сумку и укатил на вокзал, - к родителям! Людмила Михайловна, тоже, видно, не слишком трезвая, разрыдалась , падала в обморок; выяснилось, что она уже в положении, за ней ухаживали, сочувствовали и называли хитрого Андрея подлецом и донжуаном.
Галина Андреевна, заискивающе поглядывая на трезвых мужа и свекровь, как могла, пыталась замять скандал, усердно гостям подливала и накладывала, утешаясь одним: это ведь все не в их семействе, у них все достойно и красиво. Скромная могилка, венки, блатное место на приличном Троекуровском кладбище, несчастный случай, бедная дочь и страдающая мать. И судорожно комкала в кармане последний «доставленный» бдительной Верочкой Линевой вещдок: листок со стихами, завалившийся в углу потрепанной холщовой Катькиной сумки…

Тик-так, тик-так – часы стучат
От лета до весны;
И книги умные молчат
На полках вдоль стены…

Тик-так – закат, тик-так – рассвет,
И день торопит ночь;
И никого на свете нет,
Кто мог бы мне помочь!

Кто мог бы время укротить –
Всего на пять минут!
Успеть сказать, успеть простить,
Успеть в глаза взглянуть…

Пускай, всего на пять минут,
Отпустят нас дела
В тепло и свет, и глубину
Когда-то милых глаз…

Тик-так, тик-так –всего раз пять!
Ну почему их нет!
Успеть спросить, успеть сказать
И выслушать ответ…

Как страшен ваш круговорот,
Обычные дела!
Тик-так – закат, тик-так – восход,…
Тик-так – и жизнь прошла.

Автор: Ольга Литаврина

Оставить комментарий

Хотите оставить комментарий?

Станьте участником сообщества или выполните вход.

Комментарии

 

Вам будет также интересно

ЛЕПЕСТКИ РОЗ

РОЗЫ ЛЮБВИ РАСЦВЕТАЛИ В САДУ...
А ИХ ЛЕПЕСТКИ, ИСКАЛИ СУДЬБУ.
ОНИ ТЯНУЛИСЬ ДРУГ К ДРУГУ ЛЮБЯ...
И ВСТРЕЧА, ПОЧТИ, БЫЛА ИХ БЛИЗКА.

Читать далее...

Звезда.

Ты просто отпусти меня опять,
Ведь знаешь, что твоею я не стану.
Мне тоже пришлось многое терять,
А время, жаль, не лечит эту рану.

Читать далее...

Жестокое

О несчастной любви и разбитом сердце

Читать далее...

настроение

мне опять возвращаться к окнам тёмным ,холодным,
где не встретят меня ни любовь,ни тепло...
моё сердце,комочек холодный м мокрый,
как котёнок добром отвечает на зло!

Читать далее...

Классная рыбалка

Дым костра у речки вьется,
лодка по воде плывет.
Где-то рыба тихо бьется,
рыбака на лов зовет.

Читать далее...

Синонимы к слову «свидетель»

Все синонимы к слову СВИДЕТЕЛЬ вы найдёте на Карте слов.

Добавить произведение

Приглашаем вас добавить произведение и стать нашим автором.

Последние комментарии new :

Вспомни...
от Демьян пастушок

"Еще не поздно все исправить..." Сказал в горах один мудрец. И после этог...

Статистика

©  Сообщество творческих людей «Авторы.ру» 2011-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу сообщества.

18+